Фёдор Андреевич встретил Дмитрия Николаевича радушно. Как того требовали приличия, он поблагодарил гостя за участие, посетовал на то, что супруга и дочь до сих пор не могут прийти в себя после случившегося, а затем перешёл на откровенно доверительный тон и принялся честить ротмистра Толстого за бесцеремонность и навязчивость.

– Я никогда бы не подумал, – возмущался граф, – что наши голубые мундиры… так сказать, благородный остов государственной безопасности… ведут себя так грубо и вызывающе! Этот мальчишка Толстой!.. А ведь я знаю его отца! Достойнейший человек!.. А этот!.. Вы только представьте себе, Дмитрий Николаевич, он позволил себе трижды меня допросить и даже Анну Романовну посмел побеспокоить!.. Когда она в таком состоянии!.. А ещё он вытребовал списки гостей и намеревается досаждать приличным людям своими недопустимыми вопросами!

– Пётр Кириллович ведёт дознание, – вступился за ротмистра Руднев, хотя отлично знал, что тот и впрямь отличается бестолковой ретивостью и грубой нахрапистостью.

– О каком дознании в моём доме может идти речь?! – взвился Каменский. – Тем более, что князь, упокой Господь его душу, умер естественной смертью. Нет, конечно, я понимаю! Когда вот так внезапно обрывается жизнь молодого ещё человека, офицера, представителя высшего дворянства, необходимо полностью исключить все возможности злонамеренного деяния! Особенно сейчас, когда идёт война, и немецкие шпионы позволяют себе чёрт знает что!.. Но не в моём же доме! Здесь не бывает ни врагов России, ни убийц!.. Ах, Дмитрий Николаевич! Это абсолютно невыносимо!.. Скажите мне, как человек знающий, когда наконец это прекратится, и меня оставят в покое?!

Руднев развёл руками.

– Увольте меня от комментариев, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Я занимаюсь криминалитетом. И там-то иной раз дознание годами длится, а тут государственное дело! Вам придётся потерпеть!

– А как же мои приёмы?! А собрания «Русичей»?!

– Думаю, вам будет лучше пока перенести их на дружескую платформу. Вот скоро намечается собрание «Союза патриотического просвещения и искусств», где Остроградский будет председательствовать. Объединитесь с Всеволодом Александровичем. Пусть включат в повестку вопросы вашего общества.

Фёдор Андреевич пошёл красными пятнами.

– Шутить изволите, любезнейший Дмитрий Николаевич?!.. Да я никогда с этими пустобрёхами в одном поле, пардон, кальсоны не спущу! Вы же, друг мой, – наш человек! Вы понимаете, что мы реальное дело делаем! Для России! Для царя! Для бога! А они что?!.. Искусство?!.. Просвещение?! Помилуйте! Чем, скажите мне, поможет фронту то, что все гимназисты поголовно вместо: «Отче наш…» станут долдонить: «О чём шумите вы, народные витии?»36?! Их союз – профанация! А Остроградский – бахвал и мошенник! Да-с! Именно так, милостивый государь! Бахвал и мошенник!

– Однако, я слышал, у него много последователей, – аккуратно подлил масла в огонь Дмитрий Николаевич.

– Ещё бы! Охотников из пустого в порожнее языком молоть всегда много найдётся! Это же не дело делать!

– Фёдор Андреевич, если так рассуждать, так реальное дело исключительно за теми, кто в окопах!

– Нет! Нет, дорогой мой Дмитрий Николаевич! Простите, но тут я с вами не соглашусь! Несомненно, наши воины! Наша армия! Солдаты и офицеры – все те, кто несут на своих плечах основную тяжесть войны – они, несомненно, основная деятельная сила России! Но не преуменьшайте и наш вклад! Тех, кто отсюда, из мирного тыла вливает свою кровь в жилы русского могущества!

– Я так вот никакой крови в эти жилы не вливаю, – пожал плечами Руднев.

Но Каменский возразил со всё возрастающим апломбом:

– Неправда, Дмитрий Николаевич! А как же ваш фонд?

– Это фонд моего покойного отца…

– Но вы им управляете, и решение о перенаправлении средств фонда с географических исследований на помощь пленным и раненным было вашим!

– Фёдор Андреевич, помилуйте! Какие нынче географические исследования! Война! Да и не велика заслуга в таком жертвовании, при моём-то состоянии и доходах с моих картин!

– Да, прекратите вы преуменьшать свой вклад! На ваши деньги освобождены из плена десятки людей и сотни имеют полноценное питание, медицинскую помощь, а, главное, надежду на скорое возращение на родину! Это не сопоставимо с пустой болтовнёй о пересмотре художественных канонов и гимназических программ!

Дмитрий Николаевич вскинул руки, признавая своё поражение в споре.

– Не мне вести с вами дискуссию, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Однако и «Союз патриотического просвещения и искусств» имеет немало последователей. Сколько людей собираются на его собрания? Не меньше сотни?

– Ой, да бросьте вы, Дмитрий Николаевич! От силы пара десятков! Да, и то в основном студентешки, непризнанные поэты и нищие интеллигенты из жидов-выкрестов! Остроградский на этой публике надеется себе имя сделать, поскольку в министерстве иностранных дел он ноль без палочки.

Дмитрий Николаевич изобразил на лице нарочито недоумённую мину.

– Коли вы, Фёдор Андреевич, столь невысокого мнения о достоинствах Всеволода Александровича, отчего же вы его к себе приглашаете?

– Держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе, – назидательно изрёк граф и поднял палец.

Дмитрий Николаевич изумлённо поднял брови.

– Вы, несомненно, сгущаете краски, Фёдор Андреевич! – пылко воскликнул он. – Я никогда не поверю, что ваши отношения с Остроградский так плохи, что вы считаете его врагом! Как бы ни расходились ваши мнения, вы оба патриоты, и это, если и не делает вас друзьями, примиряет вас перед лицом великой цели!

Каменский язвительно рассмеялся.

– Вы, Дмитрий Николаевич, умный человек! – произнёс он покровительственно. – Но благородство и романтизм вашей натуры делают вас в некоторых вопросах слепым! Остроградский – лицемер! Неужели вы думаете, что тот, кто много лет покланялся Германии, вот так вот вдруг в одночасье становится её рьяным ненавистником?! Всё это маскировка!

– Вы выдвигаете серьёзные обвинения, Фёдор Андреевич, – осторожно сказал Руднев. – Смена убеждений – ещё не повод считать человека предателем государственных интересов.

– Разумеется! Дело не только в смене политической позиции!..

Каменский осёкся, казалось, он жалел о вырвавшихся у него словах. Руднев сделал вид, что не заметил этого.

– Вы хотите сказать, у вас есть основания подозревать Всеволода Александровича в чём-то более существенном? – спросил он с оттенком недоверия.

– Скажем так, дорогой мой друг. У меня есть причины задуматься, – попытался увильнуть от прямого ответа Фёдор Андреевич, – Например, мне известно, что наш дипломат не полностью разорвал свои старые знакомства с некоторыми из тевтонцев. И старательно скрывает это!

– Я бы на его месте тоже не стал афишировать подобные знакомства по нынешнем временам! Да и что компрометирующего вы находите в дружбе с немцами? У нас в России их великое множество! И большинство из них верноподданные нашего государя.

Упрямое несогласие Руднева и его заступничество за Остроградского наконец задело графа за живое, и тот ударился в открытые обличения.

– Все не так просто, любезнейший Дмитрий Николаевич! – воскликнул он, а после перешёл на свистящий конспиративный шёпот. – Я видел, как он якшается со шпионом!.. Вы помните, как накануне войны из страны выслали группу Германских и Австрийских дипломатов, уличённых в шпионской деятельности? Среди них был некто барон фон Глук, у которого адъютантом служил очень запоминающийся тип: на лицо вылитый Багратион…

Дмитрий Николаевич весь превратился в слух. Он абсолютно ничего не помнил о дипломатическом скандале и понятия не имел ни о каком фон Глуке, но про человека, похожего на Багратиона, несколькими часами ранее слышал от Белецкого. Именно так тот описал незнакомца, увиденного им в доме Киршнера за мгновение до того, как потерять сознание.

– Так вот, Дмитрий Николаевич, я своими глазами видел, как Всеволод Александрович тайно встречался с этим самым «Багратионом», – продолжал рассказывать граф, всё ещё подшёптывая, будто их могли подслушать враги, – В феврале дело было… Мы отмечали именины Анны Сергеевны. Графиня наречена в честь Анны Новгородской… Нам пришлось пригласить на торжество Остроградского, поскольку присутствовал сам Сергей Дмитриевич37. Он в Первопрестольной тогда был, и оказал нам честь… Короче говоря, я заметил, как во время ужина лакей передал Всеволоду Александровичу какую-то записку. Тот заметно занервничал и без объяснений торопливо вышел. Меня такое его поведение заинтриговало. Я подозвал лакея, и тот сказал, что дипломата вызвал запиской какой-то господин, который ждёт его на улице. Я глянул в окно и увидел, что Остроградский разговаривает с адъютантом фон Глука. Тот прятал лицо в воротник, но я его узнал. А потом Остроградский что-то сунул немцу в руку, и «Багратион» сразу ушёл, а дипломат вернулся. Я потребовал от Всеволода Александровича объяснений, но он сказал, что я обознался, а когда я стал настаивать, послал меня к чёрту. Вот теперь и скажите мне, какие такие секретные дела могут быть у российского дипломата с адъютантом немецкого шпиона? И что он ему мог передать? А?!

– Может, он ему карточный долг возвращал? – предположил Руднев.

Каменский фыркнул.

– Возможно! Но зачел тогда обманывать? Как известно, маленькая ложь рождает большое недоверие! – не унимался Каменский.

Дмитрий Николаевич помолчал, а потом впился в собеседника тем своим взглядом, которым, казалось, мог читать даже самые сокровенные мысли и стремления.

– Фёдор Андреевич, если уж у нас пошёл столь откровенный разговор, – произнёс он доверительно, но так настойчиво, что Каменский неуютно поёжился. – Могли бы вы объяснить мне, почему вас настолько взволновало предположение о том, что князь Вяземский умер не своей смертью?

– Но Дмитрий Николаевич! – воскликнул граф с преувеличенной экспрессией. – Я же вам ещё тогда всё объяснил!.. Я решил, что Павла Сергеевича убило порочное пристрастье. А вы бы не ужаснулись, если, не приведи господь, такая неприятность произошла бы в вашем доме?!

Руднев абсолютно не верил объяснению Каменского, а выбранное графом в качестве определения произошедшей трагедии слово: «неприятность» окончательно укрепили его недоверие.

Дмитрий Николаевич промолчал, но взгляд его сделался острее, а выражение лица жёстче.

Фёдор Андреевич отвёл глаза и пожевал губами, словно какие-то слова рвались у него наружу, но никак не могли быть произнесены. Наконец, он решился.

– Дмитрий Николаевич, после моего пассажа на счёт маленькой лжи и большого недоверия с моей стороны было бы постыдным скрытничать… Но тут такая неловкая ситуация… Вы обещаете, что всё останется между нами?

– Я не могу такого обещать, – отрезал Руднев. – Идёт дознание. Но если ваша история не имеет к нему касательства, естественно, я сохраню наш разговор в секрете.

Каменский обречённо вздохнул и заговорил голосом, в котором слышались стыд и страдание.

– Дело в том, Дмитрий Николаевич… Дело в том… Анна Сергеевна, как вам известно, женщина очень эмоциональная, и всё принимает чрезвычайно близко к сердцу… Когда началась Великая война, и в ней стали гибнуть русские солдаты и офицеры, она буквально заболела. Врачи говорили, что это нервное… Постепенно всё вроде наладилось… А потом я узнал, что графиня стала злоупотреблять наркотиками… Сперва она принимала их под контролем доктора для того, чтобы снимать приступы беспокойства и справляться с бессонницей, а потом… Потом не смогла отвыкнуть и в конце концов пристрастилась к кокаину. Подмешивает его в рябиновую настойку или даже в шампанское… Слава богу, она понимает, что это пагубная привычка, и всячески противостоит ей, но иногда срывается…

– Тот флакон, что вы тогда отдали полиции, на самом деле принадлежал Анне Сергеевне? – вставил вопрос Руднев.

– Да…

Граф замолчал, но Дмитрий Николаевич прекращать разговор не намеревался.

– Фёдор Андреевич, я искренне сочувствую вам и графине. И я прекрасно понимаю ваше желание оградить Анну Сергеевну от сплетен и пересудов. Но я пока так и не понял, при чём тут смерть Вяземского?

Каменский совсем сник.

– Несколько месяцев назад у нас в доме произошёл трагический казус, – убитым голосом продолжил рассказывать Фёдор Андреевич. – Одна из горничных на смерть отравилась кокаином. У неё болел зуб, и графиня дала ей наркотик. Несчастная девушка, видимо, сильно превысила дозу и умерла… Дело удалось обставить как несчастный случай… Понимаю, что это ужасно, но я не мог допустить, чтобы моя жена оказалось под судом!

– Вы предположили, что Анна Сергеевна и князю дала наркотик?

– Да! Видите ли, мой камердинер не находил флакон. На самом деле он увидел, как его поднимает с пола Анна Сергеевна, и забрал у неё. Он знает о её пристрастии и присматривает за ней. Графиня сказала, что флакон выпал из руки Павла Сергеевича. Корней рассказал мне, и я велел ему, в случае если история всплывёт, сказать, что это он подобрал выпавшую из рук умирающего склянку, и не упоминать Анну Сергеевну. Когда вы объявили, что смерть Вяземского, возможно, произошла не от естественных причин, я подумал, что моя супруга снова стала невольной убийцей! Что князь мог ей пожаловаться, скажем, на головную боль, и она решила помочь ему, угостив кокаином, от которого тот и скончался… Я испугался, что теперь дознания не избежать, и всё вскроется! Поэтому счёл за лучшее превентивно рассказать вам и тому полицейскому о найденном флаконе, который, судя по всему, принадлежал князю. Конечно, это было низостью! Я компрометировал несчастную жертву! Но поймите меня! Я защищал честь семьи!

– Вы лжесвидетельствовали, – сухо возразил Руднев. – И вынудили своего камердинера совершить аналогичное преступление.

– Да-да-да! А вы бы как поступили?! – едва ли не с истерикой выкрикнул Каменский.

Он вскочил и встал у окна, повернувшись к гостю спиной. Через пару минут граф смог взять себя в руки и сказал уже рассудительно и спокойно:

– Я осознаю, что у меня нет причин гордиться своим поступком, Дмитрий Николаевич. Но в конце концов, это уже не имеет значения. Павел Сергеевич скоропостижно скончался от скрытого недуга, и кокаин тут, к счастью, совсем ни при чём.

Дмитрий Николаевич с интересом разглядывал собеседника. Уверенность и облегчение, которые отчётливо звучали в голосе Фёдора Андреевича, свидетельствовали либо о его неведении в отношении отравленного шампанского, либо о незаурядном актёрском таланте. Подумав, Руднев, счёл первый вариант более вероятным, поскольку не смог найти разумных причин, которые бы заставляли графа прикидываться неосведомлённым о попытке отравления сидящего сейчас перед ним гостя. Это в свою очередь означало, что ротмистр Толстой ведет своё дознание в лучших традициях охранки, то есть максимально скрытно, и почём зря наводит тень на плетень.

Дмитрий Николаевич счёл, что Каменского следует просветить.

– Вяземский действительно умер не от кокаина, но покушение на меня было совершено именно с помощью этого яда, – отчеканил он.

На лице графа сменился весь спектр эмоций от недоумения до ужаса.

– О чём вы говорите? – упавшим голосом спросил Фёдор Андреевич.

– О лошадиной дозе кокаина, которую обнаружили в моём бокале, что я оставил на спиритическом столе. Лишь по счастливой случайности я не успел к нему притронуться. Будь иначе, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– Боже мой! Я ничего об этом не знал!

– Теперь знаете. И если ротмистр Толстой станет задавать вам вопросы, вы будете к этому готовы.

Фёдор Андреевич весь сжался.

– Вы расскажете ему? – спросил он.

– Только если он напрямую спросит меня о нашем разговоре, – Руднев пожал плечами. – Но, честно говоря, я не могу предположить, как бы он о нём смог узнать.

– Спасибо вам, Дмитрий Николаевич! – Каменский подскочил к гостю, схватил его руку и затряс так, будто намеревался оторвать. – Спасибо!

Руднев с трудом высвободил руку и, дождавшись, когда поток благодарных слов иссякнет, сказал:

– Фёдор Андреевич, могу я попросить вас о встречной услуге?

– Конечно, друг мой! Конечно! Чем я могу быть вам полезен?

– Вы очень меня обяжете, если позволите мне ещё раз осмотреть ваш дом и поговорить с вашей прислугой. Видите ли… но только это между нами… я не очень высокого мнения о сыскных способностях ротмистра Толстого. А узнать, кто покушался на мою жизнь, мне по понятным причинам очень хочется. Так что я бы предпочёл провести собственное дознание. Это незаконно, но если вы не станете возражать и посвящать жандармских в этот маленький секрет…

– О чём разговор, Дмитрий Николаевич! Я и сам хочу знать, кто посмел учинить подобное злодейство в моём доме! Если нужно, можете перевернуть здесь всё вверх дном. Не стесняйтесь! Слугам я велю отвечать на любые ваши вопросы, а болвану-ротмистру, разумеется, ничего не скажу.

Руднев поблагодарил графа, пообещал чуть позже засвидетельствовать своё почтение графине и откланялся.

Пользуясь дозволением хозяина дома, он опросил тех, кто обслуживал злополучный приём. Его интересовало несколько вопросов. С кем общался Вяземский, пока Руднев помогал вызывать средневекового духа? Что происходило в спиритической зале, когда начался переполох в гостиной? Кто из гостей входил в зимний сад? Отдельно Руднев планировал переговорить с лакеем, через которого профессор Шлау передавал записку.

В результате опроса картинка сложилась следующая.

С того момента, как Вяземский был оставлен Рудневым в обществе мадам Атталь, и до момента свой смерти князь успел поручкаться со множеством гостей обоего пола, так что установить, с кем именно Павел Сергеевич успел обменяться рукопожатием, не представлялось возможным. Француженка всё это время оставалась при нём, пока не была приглашена на танец. Спустя пару минут после её ухода князю сделалось плохо.

Свидетели происшествия забили тревогу, и вскоре основная масса гостей и прислуги уже толпились в гостиной. Остальные залы какое-то время оставались без присмотра. В частности, никто из слуг не смог с уверенностью сказать, заходил ли кто-нибудь в те трагические минуты в спиритическую комнату или нет, поскольку, как они говорили, их самих там точно не было. Так же все в один голос утверждали, что со всей ответственностью выполняли требование господ и после происшествия ничего в приёмных залах не трогали и по дому не слонялись.

Что касалось зимнего сада, то он у гостей особой популярностью не пользовался, видимо, из-за душной и влажной атмосферы, в которой причёски дам теряли форму, а воротнички господ – свежесть. Тем не менее одна из горничных оказалась свидетельницей неприятной сцены, произошедшей в оранжерее ещё до прихода Вяземского.

По словам служанки там сильно ссорились двое господ из числа гостей. Она не решилась войти, и потому не видела, кто именно это был. На вопрос Руднева, откуда же она в таком случае знает, что это были именно гости, а не приглашённые для обслуживания приёма дополнительные официанты, сообразительная девица ответила, что поняла это по тому, что спор шёл на французском языке.

Горничная описала голоса спорщиков как приятные, но уж больно сердитые, не старые и не молодые. Разобрать, имелись ли в речи какие-то особенности или изъяны, девица не смогла, поскольку французские слова ей сами по себе казались странными и смешными.

Последним, с кем из прислуги говорил Дмитрий Николаевич, был простоватого вида малый с оттопыренными ушами и снулым взглядом. Это был тот самый лакей, которого Шлау отправлял с запиской. Недалёкий парень никак не мог понять, чего от него хочет барин, и был так напуган, что утратил последние остатки своего и без того ущербного разумения.

Дмитрий Николаевич бился с лакеем не менее получаса, прежде чем ему наконец удалось выяснить, что записка, о которой Руднев расспрашивал, была не единственной. Оказалось, что сперва записку передали профессору, и он сразу же написал на неё ответ, а та, которую Шлау отправил после смерти их сиятельства, была уже третьей.

Из путанного рассказа парня выходило, что Шлау и за первой запиской отправил лакея сам, сказав, что, де, у подъезда ждёт посыльный.

Во всех трёх случаях посыльный был один и тот же, но кто именно, парень толком объяснить не мог, а нёс какую-то нелепицу про человека «без личины».

– Что значит: «без личины»? – допытывался теряющий терпение Дмитрий Николаевич. – Он как-то прятал своё лицо? Под шарфом или под бородой?

– Не-е, барин… Бороды не было… Енто ж не мужик был…

– Женщина?

– Не-е…

– Мужчина, но с выбритым лицом? Как у меня?

– Не-е… Оно ж… Вы, барин, мужеского лика, а ентот нет…

– Ты меня совсем запутал! Кто это был? Мужчина или женщина?

– Не знаю… Без личины вовсе…

– Не бывает так, что без личины! Ну хорошо, нос у него был? Глаза?

– Знамо дело, были…

– Во-от… Уже лучше! И какой был нос? Картошкой? Или курносый? Или длинный, как клюв у вороны? Или, может, крючком, как у филина?

– Дык, не знаю я…

– А глаза? Цвет какой? Может, они у него узкие были, как у татарина?

– Не-е…

– Что «не»? Не узкие?

– Так говорю ж я вам, барин… Без личины…

– Ладно… А одет твой безликий во что был?

– Дык, оно не поймешь…

– В штаны или в юбку?

– В штаны… А можь, в юбку…

Помучившись ещё минут пять, Дмитрий Николаевич сдался, так ничего и не поняв про личность посыльного, и, отпустив незадачливого свидетеля, отправился ещё раз осмотреть зимний сад.

По стёклам оранжереи шуршал усилившийся дождь. Порывы ветра сбивали сонный шелест с ритма, делая его похожим на едва различимые звуки шагов коварного хищника, выслеживающего во влажных джунглях свою уже обречённую на неминуемую гибель жертву. По крайней мере именно такие ассоциации возникли в голове Дмитрия Николаевича, всегда отличавшегося пылким и неуёмным воображением.

Поддавшись впечатлению тропической фантазии, Руднев и сам невольно шёл крадучись и совершенно беззвучно. Таким манером он углубился в сад и внезапно наткнулся на юную графиню, сидевшую на скамейке с книгой в руках и полностью поглощённую чтением. Татьяна Фёдоровна была настолько увлечена, а шаги Дмитрия Николаевича были настолько неслышны, что девушка совершенно не замечала оказавшегося перед ней гостя.

Руднев остановился в растерянности, не зная как теперь обозначить своё присутствие, не напугав барышню. Не видя иных вариантов, он тихонько кашлянул. Татьяна Фёдоровна вскочила, выронив книгу, и взвизгнула так, что Дмитрий Николаевич и сам отшатнулся.

– Сударыня! Ради бога, простите! Я не ожидал застать здесь кого-либо! – принялся извиняться Руднев, поднимая книгу и усаживая перепуганную графиню обратно на скамейку.

– Что вы здесь делаете, Дмитрий Николаевич?! – пролепетала барышня.

– Я пришёл с визитом. Имел беседу с вашим отцом, потом намеревался повидать вашу мать, а по дороге заглянул сюда, – многословно, но уклончиво объяснил Дмитрий Николаевич.

Девица на неопределенность ответа внимание не обратила. Она со смущённым любопытством разглядывала гостя, а тот лихорадочно соображал, как разрешить неловкую ситуацию. Мало того, что присутствие Татьяны Фёдоровны мешало ему осмотреть сад, так ещё и само по себе положение, при котором он – неженатый мужчина – оставался наедине с незамужней барышней было по меньшей мере компрометирующим. Дмитрий Николаевич счёл за лучшее ретироваться.

– Ещё раз прошу простить меня за внезапное вторжение, Татьяна Фёдоровна! – повторил он, собираясь уходить, но юная графиня остановила его.

– Дмитрий Николаевич, пожалуйста, подождите!

– Я могу быть вам чем-то полезен, сударыня?

Девушка вспыхнула и потупила взгляд.

– Вы ведь сыщик, Дмитрий Николаевич?

– Да.

– Значит, вы умеете разгадывать загадки?

– Если они не очень сложные, – улыбнулся в ответ Руднев.

Юная графиня совсем смешалась, а потом, набравшись смелости, торопливо спросила:

– Дмитрий Николаевич, а вы можете найти потерянную вещь?

– Вы что-то потеряли, сударыня?

– Да… Только… Я…

Голос у девушки задрожал, в глазах блеснули слёзы. Руднев понял, что Каменская сейчас расплачется. Вот только этого не хватало!

– Татьяна Фёдоровна, подождите расстраиваться! – мягко сказал он, подсаживаясь к девушке. – Расскажите, что случилось, и я постараюсь вам помочь!

– Вы никому не скажете? – всхлипнув, спросила барышня.

– Если ваш секрет не касается какого-то серьёзного преступления, то никому, – пообещал Дмитрий Николаевич.

– Это касается только меня и maman… – заверила юная графиня.

Она беспокойно разглаживала на коленях юбку, не смея поднять глаза на собеседника. Руднев терпеливо ждал, давая возможность барышне собраться с духом. Наконец она решилась:

– Дмитрий Николаевич, только не думайте обо мне дурно, – сбивчиво заговорила она. – Я не воровка! Просто взяла на время, а потом бы обязательно вернула!

– Вы взяли какую-то вещь у госпожи графини? – догадался Руднев.

Девушка кивнула, и слёзы стыда градом покатились по её щекам.

– А потом вы эту вещь потеряли?

– Да, Дмитрий Николаевич! И теперь не знаю, что мне делать! Рано или поздно maman непременно заметит и всё поймет!

– Что же это за вещь?

– Это медальон, – Каменская замялась и сразу перешла к обстоятельствам происшествия. – Я взяла его во время последнего приёма. Maman была занята с гостями. Я воспользовалась этим, незаметно прошла к ней и взяла… Потом я пришла сюда чтобы… Чтобы сделать кое-что… Но тут услышала голоса двух человек… Они громко сорились …

– Это были двое мужчин из числа гостей, и они говорили по-французски? – перебил Дмитрий Николаевич.

– Да… Откуда вы знаете?

Руднев не ответил, а задал следующий вопрос:

– Вы узнали, кто это был?

– Да… Это были действительный статский советник Граббе и полковник Уваров… Вы только не подумайте, что я подслушивала! Просто они так громко разговаривали, что я услышала их из дальнего угла…

– Из того угла, где пальма растёт с большими листьями? – высказал очередное предположение Руднев.

Барышня воззрилась на него с мистическим ужасом:

– Как вы узнали?

– Там удобнее всего прятаться, – объяснил Руднев. – Что было дальше, Татьяна Федоровна?

– Я испугалась, что меня заметят. Спрятала медальон под пальму, присыпала землёй и убежала. А когда на следующий день пришла, чтобы забрать, его уже там не было.

Дмитрий Николаевич поднялся и подал руку Татьяне Федоровне.

– Нужно ещё раз поискать, – сказал он и направился в сторону пресловутого растения.

Юная графиня поспешила за ним.

Найти в кадушке потерянное украшение Руднев не надеялся, более того, он подозревал, что знает, где искать пропажу, но ему было нужно понять, что сталось с таинственной надписью.

Ни медальона, ни каких-либо надписей он не обнаружил.

– Подождите меня, – сказал Дмитрий Николаевич.

Он вернулся в лакейскую и вызвал официанта, стащившего шампанское для своей пассии. Малого только нынче утром выпустили из кутузки.

– Отдай медальон, иначе отцу твоему расскажу, что ты господское добро украл, – без обиняков заявил Руднев. – Он тебя за бутылку-то чуть не прибил, а тут уж и боюсь представить, что он с тобой сделает. Имей в виду, мешать я ему не стану.

Дмитрий Николаевич в своих предположениях не ошибся. Воришка опрометью бросился к себе и через минуту вернулся с золотым медальоном в форме сердца. Молодчик кинулся перед Рудневым на колени и, пытаясь целовать барину руки, взмолился не выдавать его. Дмитрий Николаевич шуганул пройдоху, пригрозив в другой раз не спустить, и вернулся к ожидавшей его в нервном нетерпении барышне.

Получив медальон, Татьяна Федоровна разревелась от радости.

– Вы спасли меня, Дмитрий Николаевич! Я не знаю, как вас благодарить! – сквозь слёзы воскликнула она.

Руднев придал лицу строгость и назидательно произнёс:

– Лучшей благодарностью для меня будет, если вы, сударыня, впредь воздержитесь от подобных сомнительных предприятий. И я очень советую вам, если вы что-то ещё взяли без спроса, немедленно верните.

Не иначе, как последние его слова попали в точку. Девушка покраснела до корней волос и кинулась прочь из оранжереи.

Глядя ей вслед, Дмитрий Николаевич подумал, что как-то уж слишком много неприглядных тайн открылось ему за сегодняшней день.

Руднев собрался уж было и сам покинуть зимний сад, но тут его внимание привлекла книга, оставленная юной графиней на скамье. «Гадания, предсказания, привороты. Белая магия для благопристойных дам» красовалась на обложке интригующая надпись. Автором значилась некая Ядвига Туманная.

В колдовскую инструкцию была вложена сплетённая из цветных ниток закладка. Дмитрий Николаевич открыл на отмеченной странице и прочёл самый простой и надёжный, по авторитетному мнению госпожи Туманной, рецепт приворота. Для его осуществления требовалось срезать у предмета обожания прядь волос ножницами, выдержанными в течение суток в святой воде, под трехкратное повторение «Благодатная дева радуйся» поместить трофей в медальон, лучше в форме сердца, а после напоить избранника приворотным зельем, которое имеет наибольшую силу при смешивании с шампанским.

Рудневу подумалось, что более нелепый результат дознания по делу о покушении на убийство сложно себе представить.

Прихватив книгу, он направился к Анне Федоровне.

Невзирая на то, что время уже приближалось к обеденному, графиня приняла Дмитрия Николаевича в своем будуаре, одетая в оборчатый пеньюар, но при этом идеально причесанная и утопающая в аромате сладких до приторности духов, от запаха которых у Руднева тут же разболелась голова.

Графиня со страдальчески томным видом принялась жаловаться гостю на свои непередаваемые переживания по поводу произошедшей в её доме трагедии, но Дмитрий Николаевич её перебил.

– Мадам, – крайне серьёзно заговорил он, – вам следует благодарить бога за то, что смерть князя была в тот день единственной, случившейся в этих стенах.

Анна Романовна театрально ахнула и приложила унизанную перстнями руку к груди.

– Что вы такое говорите, Дмитрий Николаевич?!

Руднев отдал графине сборник рецептов бытового колдовства, раскрытый на описании приворота.

– Как я понял, Татьяну Федоровну очень занимает этот предмет, – сказал он.

Анна Романовна натужно засмеялась.

– Но, дорогой мой друг, все девушки интересуются такими нелепицами! В этом нет ничего дурного! Разве может такое баловство кому-то навредить?

– Ещё как может! Особенно если в качестве приворотного зелья барышня станет использовать кокаин.

Лицо графини вытянулось и сделалось белее кружева на её пеньюаре.

– Я не понимаю… – пролепетала она.

– Мадам, вы отдали камердинеру вашего супруга флакон с кокаином. Откуда вы его взяли?

Сковавший графиню ужас разом сменился яростью.

– Что у вас на уме, господин ищейка! – выкрикнула она.

– У меня на уме защитить репутацию вашей дочери и вашу заодно, – отчеканил Руднев. – Так что в ваших интересах, мадам, быть со мной предельно откровенным. Признайтесь, Анна Романовна, вы отобрали флакон с наркотиком у дочери, а потом приказали скрыть осколки бокала, из которого пил Павел Сергеевич?

– Даже если и так? – прошипела графиня. – Какое это имеет значение, если князь умер не от кокаина?!

– Но, когда вы обнаружили флакон у Татьяны Федоровны сразу после гибели Вяземского, вы ещё этого не знали и испугались, что она могла совершить то же невольное преступление, что совершили вы несколько месяцев назад, нечаянно отравив горничную. Так?

Злость Анны Романовны снова превратилась в испуг.

– Откуда вы узнали…?

– Фёдор Андреевич рассказал мне о вашем пристрастии и трагедии, произошедшей с вашей служанкой. Он тоже сперва испугался, что князя мог убить ваш наркотик, и пытался выгораживать вас, но после счёл за лучше рассказать мне правду.

Графиня обессиленно откинулась в кресле и прикрыла лицо рукой.

– Если вам всё известно, Дмитрий Николаевич, вы должны понимать, насколько мне тяжело говорить на эту тему. Да, я действительно испугалась, что моя девочка могла подсыпать князю кокаин, считая, что это приворотное зелье.

– Почему же она так считала, Анна Романовна?

– Это я ей сказала. Она увидела у меня флакон, и мне пришлось соврать. Вы же понимаете, что я не могла сказать ей правду!

– Но вы могли бы сказать, что это лекарство!

– Тогда моя крошка стала бы переживать, думая, что я больна!

Дмитрий Николаевич не нашёлся что ответить.

– Храните своё зелье под семью замками, – сказал он наконец. – Ваша дочь не убивала князя, но едва не убила меня. Во время спиритического сеанса, когда выключили свет, она насыпала яд мне в бокал. Не случись беды с Вяземским, покойником бы стал я.