Сознание возвращалось к Белецкому медленно и никак не хотело проясняться. Наконец он смог различить среди мутных плывших перед глазами пятен черты человеческого лица, которые постепенно становились всё чётче, а спустя ещё вечность облик склонившегося над ним человека приобрел фон в виде голой стены, крашенной в грязно-желтый цвет, и белёного потолка с нестерпимо яркой электрической лампой без плафона.

– Wo ich? (нем. Где я?) – едва смог выговорить он.

– В морге, – ответил знакомый голос с характерным прибалтийским акцентом.

Выясненное местонахождение Белецкого в этот момент нимало не удивило.

– Bin ich tot? (нем. Я умер?) – уточнил он на всякий случай, не сомневаясь в ответе.

Но собеседник опроверг высказанное им предположение.

– Нет, хотя имели на это неплохие шансы.

В поле зрения Белецкого вторглось ещё одно лицо, и тут он понял, что собеседником его является доктор Петуш, из-за плеча которого выглядывает до крайности встревоженный Анатолий Витальевич.

– Слава тебе, Господи! – крестясь произнес коллежский советник. – Никак оклемался!

Белецкий слегка повернул голову, чтобы осмотреться, но из этого ничего не вышло. В глазах у него тут же помутилось, в ушах зазвенело, желудок скрутило узлом. Желтая стена, слепящая лампа и ещё какие-то неразличимые им предметы поплыли вокруг него хороводов.

– Лежите спокойно, – строго велел доктор.

В тонких подвижных пальцах лифляндца появился шприц. Он выпростал руку Белецкого из-под грубого шерстяного одеяла, в которое тот был укатан под самый подбородок, вколол под кожу что-то жёлтое и маслянистое, пощупал пульс и снова укрыл.

– У меня для вас, Белецкий, есть плохие и хорошие новости, – заявил он абсолютно бесстрастно. – Плохие заключаются в том, что вас чем-то отравили. Возможно, опоили снотворным так, что мы вас насилу добудились, и приходить в себя вы будете ещё несколько часов, а то и сутки. Из хорошего имею сообщить, что у вас очень крепкое сердце, и что ваши поломанные рёбра полностью срослись.

К этому моменту Белецкий вспомнил, что с ним произошло в уютной немецкой гостиной и хотел было спросить, как он оказался в скорбных чертогах доктора Петуша, но тут где-то снаружи грохнула дверь и через несколько секунд в ординаторскую, в которой очнулся Белецкий, вбежал Руднев.

– Живой он! Живой! – поспешил успокоить Дмитрия Николаевича Терентьев.

Руднев шумно выдохнул.

Коллежский советник вызвонил Руднева в конторе сыскного, где тот по картотеке пытался найти убийц Семёна Битого. После тревожного сообщения Дмитрий Николаевич уже и не чаял застать друга живым, и теперь у него разом отлегло от сердца.

– Как он, доктор? – спросил Руднев, с тревогой вглядываясь в бледное спадшее лицо Белецкого.

– В мертвецкую пока рано, – констатировал эскулап.

Белецкий снова попытался шевельнуться и простонал:

– Дмитрий Николаевич, простите…

– За что? – не понял Руднев.

– Книги… Я потерял ваши книги…

– Господи, Белецкий! Да бог с ними, с книгами! Главное, что ты жив остался! Остальное всё не важно!

– Не всё… – слабо возразил Белецкий. – Есть ещё одно важное… Я узнал…

Мысли у Белецкого начали путаться, из последних сил, не позволяя себе соскользнуть в забытьё, он закончил:

– Я узнал профессора Шлау… Он появился, когда я упал… И ещё один… Не знаю, кто…

Белецкий замолчал и закрыл глаза.

– Доктор! – в один голос воскликнули Руднев и Терентьев.

Петуш снова пощупал Белецкому пульс, прислушался к дыханию.

– Спит, – объявил Алвис Екабсович. – Здоровый сон ему сейчас только на пользу.

– Я отвезу его домой! – резко заявил Руднев.

Прозвучавшие в его голосе панические нотки, выдали нарастающее в нём беспокойство иного рода, нежели тревога за жизнь друга. Убедившись, что Белецкий жив и умирать пока не собирается, Дмитрий Николаевич осознал, где находится, и теперь чувствовал себя крайне неуютно из-за жуткого для него соседства с бездыханными пациентами доктора Петуша, от которых его отделяла лишь стена.

Алвис Екабсович метнул на Руднева профессионально придирчивый взгляд, сердито сверкнул очками и резко приказал.

– Убирайтесь-ка отсюда, Дмитрий Николаевич! Мне ещё не хватало с вами возиться! И вы, Анатолий Витальевич! А Белецкого я трогать запрещаю! Он останется под моим наблюдением. К утру верну его вам живого и практически здорового.

Руднев замялся в нерешительности, но Терентьев взял его под руку и настойчиво потащил к выходу.

– Пойдёмте, Дмитрий Николаевич! Белецкий в надёжных руках, а от нас с вами тут пользы никакой, только лишняя суета.

У ворот их ожидала пустая пролётка без извозчика. Коллежский советник по-хозяйски взобрался на облучок. Руднев сел рядом с ним. Они тронулись, и Анатолий Витальевич принялся рассказывать о событиях, предшествовавших пробуждению Белецкого в следственном морге.

– Естественно, оставлять Белецкого без прикрытия я не собирался, – повествовал коллежский советник. – Но ему говорить об этом не стал, чтобы не добавлять отвлекающих факторов… Наблюдать решил под видом извозчика. Для этих целей у меня и грим, и шмот, и экипаж имеются, – и впрямь, поверх обычного костюма Терентьев был одет в стёганную поддёвку, на его голове красовался видавший виды грешневик.34 – Поскольку вся паскудная организация мне до последнего гвоздя известна, я знал, куда Судейкин поведёт Белецкого. Притулился напротив храма Козьмы и Дамиана и стал ждать.

Белецкий с Ануфрием в арку прошли, а потом, где-то через час, в переулок вышли четверо: двое Белецкого тащат, словно тюфяк, третий ведёт под руку Судейкина, у которого тоже ноги подламываются не то с перепоя, не то со страха.

Ануфрий Ануфриевич голосит насчёт того, что он, де, ни сном ни духом, и спрашивает, что ему теперь делать. Тот, что его волочит, что-то ему выговаривает тихо, так что не разобрать. До меня только и долетело: «В реку!..».

Понял я, что дело плохо. Подкатил и спрашиваю, не нужно ли куда господ довезти. Белецкого ко мне закинули и Судейкина посадили. В руки сунули рубль и говорят, что, дескать, господа в возлияниях переусердствовали, и их нужно доставить, куда будет велено.

Я тогда уже всех четверых узнал. Кроме Ануфрия, там был предводитель шайки, поляк-ювелир и торговец поддельным коньяком…

Последние трое ушли, а Судейкин велел везти его с Белецким к Москворецкому мосту, мол, оттуда они с сотоварищем своими ногами пойдут, чтобы проветриться. Я на всякий случай до выезда из переулка себя не раскрывал, а как на Ильинку выкатили, схватил гада-Рихтера за грудки и потребовал объяснений. Тот толком ничего растолковать мне не смог, сказал только, что Белецкого разоблачили как агента и траванули какой-то дрянью. Я – к Белецкому, а тот почти не дышит, и пульса я у него найти не могу.

Судейкин тем временем стрекоча задал, но мне уж не до него было: боялся, что живым Белецкого до больницы не довезу. И тут сообразил, что до судебного морга рукой подать, и вспомнил, что Алвис Екабсович обычно там полуночничает. Погнал туда. Слава богу, Петуш и впрямь на месте оказался и успел откачать!

– Вы контрабандистов своих арестовывать собираетесь? – мстительно спросил Руднев, когда Терентьев окончил свой рассказ.

– На каком основании? Они мне в лицо плюнут и скажут, что факт дружеской попойки в частном доме уголовно наказуемым деянием не является.

– Они чуть Белецкого не убили!

– А доказательства?

– Свидетельство Рихтера-Судейкина!

– Он сперва под ним подписаться должен! – осадил друга Терентьев и отчеканил. – Придите в себя, чёрт возьми! Вспомните, ради чего Белецкий жизнью рискнул! Нельзя нам сейчас горячку пороть, Дмитрий Николаевич!

Руднев с полминуты молчал, а потом заговорил уже спокойно и рассудительно.

– Нужно постараться сейчас же найти Судейкина. Белецкий в лучшем случае утром рассказать всё сможет, а ваш осведомитель даст информацию по горячим следам.

– Я к нему и еду, – ответил коллежский советник. – Понятно, что он давно дёру дал, но, может, удастся поганцу на хвост сесть. В ночи-то из Москвы не так легко сбежать. Вокзалы и заставы я предупредил, а в бандитские притоны он хода не имеет. Словим!

Дмитрий Николаевич не ответил. Он был сосредоточен на какой-то своей мысли, которую очевидно не хотел озвучивать. Анатолий Витальевич выждал, а потом спросил сам:

– О чём вы думаете?

– Вы считаете, что Белецкий прокололся? – вопросом на вопрос ответил Руднев.

– Ну очевидно, раз его убить намеревались. А у вас, Дмитрий Николаевич, другое мнение?

– Другое, – отозвался Руднев. – Посудите сами! На кой ляд вашим уголовным торгашам было убивать соглядатая? Для них это неоправданный риск! Его же можно было просто отвадить или припугнуть в крайнем случае. И откуда там взялись Шлау и некто второй, неузнанный Белецким?

– Хотите сказать, – мрачно спросил коллежский советник, – Белецкого там ждали и совсем не по вопросам букинистических спекуляций?

– Выходит так…

Друзья снова надолго замолчали. Обоих мучила одна и та же мысль.

– Кто знал о предстоящей операции? – наконец прервал затянувшееся молчание Руднев.

– Никто, – коротко ответил Терентьев. – Только я, вы и Белецкий. Ну и Судейкин, понятное дело, знал, что я ему Белецкого приведу, но ему наши с ним дела выдавать совсем не резон.

– А кто в курсе того, что Судейкин ваш осведомитель?

Даже в темноте Дмитрий Николаевич смог различить, как Терентьев переменился в лице.

– На что вы намекаете? – спросил он деревянным голосом.

– Анатолий Витальевич, вы мне сами давеча охолонуть велели… Давайте без сердца!.. Кто про Судейкина знал?

Коллежский советник приглушенно выругался сквозь стиснутые зубы, а потом ответил:

– Моих осведомителей знает только Аркадий Францевич. Надеюсь, Руднев, вы его не подозреваете?!

Дмитрий Николаевич не дал Терентьеву договорить.

– Кто такой Виктор Леонидович? Они ведь с Кошко друзья?

Анатолий Витальевич несколько раз прерывисто вздохнул, а потом заговорил тихо, но очень внятно:

– Руднев, вас совсем не туда занесло… Виктор Леонидович товарищ Аркадия Францевича по университету. Он имеет чин третьего класса и служит лично при государе. Его фамилию, если вам так интересно, вы, проведя нехитрые логические умозаключения, можете найти в адрес-календаре. Я вам её называть не стану, так как меня связывает оказанное мне Аркадием Францевичем доверие. Короче, Руднев, ваши подозрения – сущий бред. И в этом я на образах поклясться готов!

Дмитрий Николаевич выслушал речь Анатолия Витальевича не перебивая, но после настойчиво повторил.

– Белецкий не прокололся. Его ждали. А это значит, кто-то ваших немцев предупредил. И этот кто-то, получается, в курсе нашего дознания.

Терентьев явно хотел ответить резкостью, но сдержался.

– Давайте вернёмся к этому вопросу позже, – предложил он. – Мы вон уж приехали. Дальше пешком.

Друзья оставили экипаж у Проломных ворот и, пройдя через Новую площадь, оказались у галантерейной лавки Рихтера-Судейкина. Света в окнах видно не было, но, подойдя ближе, они заметили, что дверь слегка приоткрыта.

Руднев с Терентьевым, как по команде, вынули револьверы. Дмитрий Николаевич взял дверной проем на прицел, а коллежский советник беззвучно толкнул дверь и шагнул во внутрь.

– Не входите! – приказал он Дмитрию Николаевичу из темноты лавки, а после вышел и сообщил: – Судейкин мертв. Ему выстрелили в голову.

Руднев оказался дома только около трёх. До этого времени они с Анатолием Витальевичем тщательно обследовали лавку Судейкина, опросили сторожей, соседей, городового, дежурящего на углу с Никитской, и даже проституток, промышляющих на Старой площади. Никто ничего не слышал и не видел. В самой лавке тоже никаких следов найдено не было.

Входная рана на затылке убитого, положение тела и открытая дверь свидетельствовали в пользу той версии, что убийца поджидал Ануфрия Ануфриевича у дома и выстрелил в него, когда тот отпер дверь и вошёл.

Тело осведомителя отправили в морг к доктору Петушу, но самого лифляндца Терентьев на место преступления вызывать не стал, заявив, что и частного35 врача для такого очевидного случая вполне достаточно. На самом деле он не хотел, чтобы Белецкий оставался без надзора Алвиса Екабсовича пусть даже и ненадолго.

Вернувшись на Пречистенку, Дмитрий Николаевич сперва пытался себя чем-нибудь занять, чтобы заглушить тревогу, но в конце концов усталость его одолела, и он, не раздеваясь, уснул на диване в своём кабинете, где неотступно дежурил у телефона, опасаясь дурных новостей.

Проснулся он от того, что его осторожно тронули за плечо. Руднев моментально вскочил и увидел перед собой Белецкого. Тот уже успел привести себя в порядок и переодеться, но, несмотря на свою обычную чопорную аккуратность и строгость, выглядел неважно.

– Как ты? – озабочено спросил Руднев.

– Как человек, проснувшийся в морге, – с философской интонацией ответил Белецкий.

Дмитрий Николаевич попытался настоять на том, чтобы Белецкий лёг в постель, но тот воспротивился.

– Алвис Екабсович сказал, что чем больше я стану двигаться, тем быстрее выветрится дурман, – решительно возразил он. – Да и выспался я, поверьте, на несколько дней вперёд!

– Доктор определил, чем тебя отравили? Опять какой-нибудь средневековый яд?

– Определил, но всё оказалось прозаично. Меня от души напоили «Мамзелькиным чаем».

– От него тоже частенько не просыпаются, так что не привередничай! – криво усмехнулся Руднев.

«Мамзелькиным чаем» называли завезённое несколько лет назад в Россию из Европы снадобье, основным ингредиентом которого был произведенный фармацевтами-кустарями веронал. Отрава вмиг приобрела невероятную популярность среди криминального контингента в притонах и злачных кабаках, где его подмешивали в выпивку легкомысленным загульным и денежным персонажам, которых потом в бесчувственном состоянии обирали и выкидывали в темные подворотни и на пустыри, где везунчики очухивались без кошелька, а то – и без одежды, а менее удачливые – и вовсе помирали.

– Алвис Екабсович рассказал тебе, что твой чичероне тоже окончил вечер в морге? – спросил Руднев.

– Не только рассказал, но даже передал со мной черновое заключение по вскрытию для Терентьева. Но Анатолий Витальевич всё утро проведет на докладе у Аркадия Францевича, поэтому я решил, что сперва покажу отчет вам.

Дмитрий Николаевич забрал у Белецкого бумаги и наскоро просмотрел. На поверку заключений оказалось два: по трупу Судейкина и по трупу Семёна Битого.

– Ничего сверхординарного, – констатировал Руднев. – Смерти схожие, более никаких выводов сделать нельзя.

– Не торопитесь, – внёс интригу Белецкий.

Он вынул из кармана два бумажных конверта с пометками патологоанатома и осторожно вытряс из них на стол Рудневу две пули.

– Взгляните, Дмитрий Николаевич! Это вы вряд ли сочтёте ординарным.

Пули и впрямь были особенными.

– Это что, серебро? – изумился Руднев, поскоблив поверхность пули ногтем.

– Да, доктор проверил. Сказал, что это серебро, из которых рубли чеканят. Форма для литья, по утверждению Алвиса Екабсовича, для обеих пуль использовалась одна и та же.

– Выходит, с Рихтером-Судейкиным расправились те же, кто вчера нагрянул в «Националь».

– Или заказчик у этих убийств общий, – предположил Белецкий. – И этот заказчик снабжает своих стрелков серебряными пулями.

– Театральщина какая-то! – фыркнул Дмитрий Николаевич.

– Я бы с вами согласился, если бы речь не шла о двух трупах. Тут уже не фарс, а скорее суеверия или сектантство.

– Снова намёк на оборотней… Вервольф… Похоже, я всё-таки правильно слова Вяземского расслышал… Какую же историю Пашка раскопал?! Серебряные пули, средневековые отравители, немецкие контрабандисты, шпионская переписка в зимнем саду, похищенные из царской канцелярии документы, пропавшие журналисты, фантомный заговор…

– И все это под знаком безопасности империи, – закончил Белецкий. – Я уже готов согласиться с Анатолием Витальевичем, старым добрым уголовникам масштабы замысла современных политических преступлений и не снились.

Через полтора часа друзья встретились с коллежским советником в Гнездниковском переулке.

– Белецкий, у вас вид будто с похмелья, – брюзгливо заявил он вместо приветствия, хотя по лицу сыщика было видно, что он безмерно рад видеть Белецкого вернувшимся к жизни.

– По крайне мере, я выгляжу куда лучше, чем герр Судейкин, – миролюбиво отозвался Белецкий.

– А вы его видели?

– Нет, но я видел пулю, которой его застрелили и показал её Дмитрию Николаевичу. Он был удивлен. Уверен, у вас будет такая же реакция.

Белецкий отдал коллежскому советнику пули и заключения по аутопсии.

Терентьев присвистнул.

– Второй раз в моей практике убивают серебряными пулями, – заявил он. – Первый случился лет двенадцать назад. Тогда мещанин Коровкин таким образом пристрелил свою тёщу, которую считал ведьмой, способной превращаться в змею, – сыщик оборвал воспоминания и вернулся к нынешнему дознанию. – Эти пули ломают мою гипотезу, которую я только что Аркадия Францевича просил помочь проверить.

– Что за гипотеза? – спросил Руднев.

– Я предположил, что вчерашние убийцы шнифера в «Национале» могли быть из военного ведомства, – объяснил Анатолий Витальевич. – Во-первых, уж очень они, по вашим словам, Дмитрий Николаевич, профессионально действовали, слишком профессионально для фартовых. Во-вторых, вы не опознали их по картотеке. И, в-третьих, в этой истории отовсюду торчат уши спецслужб. Я передал Аркадию Францевичу нарисованные вами портреты, чтобы через его знакомства прошерстили штатные списки. Но теперь я начал сомневаться в этой затее. Агенты спецслужб серебряными пулями не стреляют.

– Два дня назад мы считали, что спецслужбы не фальсифицируют заговоры, – возразил Дмитрий Николаевич. – Может, пули – это продолжение мистификации, чтобы запутать след… А что вы ещё с Аркадием Францевичем обсуждали?

Коллежский советник тяжело вздохнул.

– Их высокородие согласовал для меня проведение допроса Вер-Вольфовцев, что в Бутырском Замке сидят…

– Отчего же это пришлось согласовывать? – изумился Дмитрий Николаевич. – У нас же открытый лист!

– Ох, Руднев! А то вы не знаете, как оно всё устроено! – совсем помрачнел сыщик. – Общение с заключёнными в связи с политическим характером дела запрещено всем, кроме жандармских и военных, ведущих дознание. Для нас с нашей министровской подписюлькой, конечно, сделали бы исключение, но в соответствии с процедурой время бы тянули до моей пенсии. Никто бы не захотел ответственность на себя брать.

– Так нас пустят к заговорщикам? – прервал сетования сыщика Руднев.

– Да, после вечерней пересменки нас встретят и максимально скрытно проведут к арестованным.

– Если всё договорено, что же вас расстраивает, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев.

Терентьев объяснил.

– Аркадий Францевич взял на себя труд проверить, не намечается ли что-нибудь на неделе с седьмого мая, против чего можно было бы диверсию учинить?

– И что? – осторожно спросил Дмитрий Николаевич.

– И то, – буркнул Анатолий Витальевич, передал друзьям внушительный список и добавил в сердцах. – Война идёт, а этим себя занять нечем! В столицах сплошь собрания, заседания и официальные приёмы!

Дмитрий Николаевич просмотрел список.

– Да, уж, – согласился он. – Злоумышленникам есть из чего выбрать. А Кошко что думает?

– Он, как мне кажется, думает, что лучше бы августейшее доверие было оказано не ему, а кому-нибудь другому, – угрюмо ответил коллежский советник.

Тут Белецкий указал на один из пунктов:

– Смотрите, господа, тут упомянут один из «черного» списка, что вы Дмитрий Николаевич составили. Вот! Остроградский Всеволод Александрович будет председательствовать на собрании «Союза патриотического просвещения и искусств» … Интересно, что это за союз?

– Спрошу об этом у Каменского, – отозвался Руднев. – Я собирался сегодня нанести ему визит. Совмещу долг вежливости с возможностью задать графу несколько вопросов.

Терентьев намерение Дмитрия Николаевича поддержал.

– Только не забывайте, что официальное дознание жандармские ведут, и они наверняка захотят узнать, о чём у вас с графом разговор был, – сказал он, а после обратился к Белецкому с просьбой во всех подробностях рассказать о вчерашних событиях.

Белецкий со свойственной ему пунктуальность изложил произошедшее детально и поминутно.

– Вероятно, меня раскрыли, когда я заикнулся про монографию Базеля. Вы были правы, Анатолий Витальевич, нельзя было о ней сразу речь заводить. Простите, господа, я запорол операцию, да ещё и вас волноваться заставил! – покаялся он.

Терентьев покосился на Руднева и сказал хмуро, но уверено:

– Дмитрий Николаевич вчера высказал мнение, что у Киршнера вас уже ждали. Я сперва ему возражал, но, по здравому суждению, он прав. Слишком уж радикально с вами обошлись, не Киршнеровский почерк. Да ещё появление тех двоих… Так что выходит, это мне перед вами виниться надо за то, что подставил.

Белецкий отмахнулся.

– Я осознавал степень риска, Анатолий Витальевич! – твёрдо заявил он, а потом нахмурился. – Получается через меня они узнавали, что нам известно. Ведь они мне не случайные вопросы задавали, как я теперь понимаю, а провоцировали на разговор про родственников и книгу. Значит, они знают, что мы докопались до Ютенштайна и распутываем историю с заговором.

– Скорее всего, они это и так знали, Белецкий. Твои слова лишь подтвердили их предположение, – возразил Руднев.

– Но как они могли всё заранее узнать о нашей операции?! – задал вопрос Белецкий.

– Я не знаю, – отчеканил Терентьев и, глядя исподлобья на Дмитрий Николаевича, добавил. – Аркадий Францевич тоже не смог прояснить ситуацию.

Понимая, каково было коллежскому советнику задавать неоднозначный вопрос начальству, Руднев поспешил сменить тему.

– Как думаете, Анатолий Витальевич, мы можем приставить наблюдение к профессору Шлау? Если он замешан, нам не стоит пока выдавать тот факт, что Белецкий успел его увидеть и смог узнать…

– Я до сих пор поверить не могу, что это был Роман Арнольдович! – не сдержался и перебил Белецкий. – Я даже у доктора спросил, не могло ли мне под действием яда что-то привидеться! Но он говорит, что такое крайне маловероятно. Веронал не вызывает галлюцинаций.

– Белецкий, будь у тебя галлюцинации, ты бы и второго обязательно узнал! Галлюцинация обычно из памяти берётся, а не из фантазий, – заявил Руднев и передал Терентьеву нарисованный со слов Белецкого портрет. – Анатолий Витальевич, велите сверить по картотеке. Хотя я почему-то сомневаюсь, что это уголовник или политический.

– Я тоже сомневаюсь, – согласился сыщик. – Думаю, этого типа нужно искать в окружении самого профессора. Я послал человека присмотреться к Шлау. Агент толковый. Если повезёт, к вечеру что-нибудь да узнаем… Я тем временем намереваюсь пройтись по редакциям газет и поговорить с тамошней публикой. Не может такого быть, чтобы совсем все следы крамольных статей злоумышленники замели. Нужно поворошить пишущую братию.

– Могу я с вами, Анатолий Витальевич? – вызвался Белецкий. – Я хорошо журналистскую кухню знаю и знакомства там имею. Вы официальный разговор поведёте, а я – кулуарно побеседую.

Терентьев согласился, и через пять минут они с Белецким уже садились в казённый экипаж, а Руднев, договорившись присоединится к друзьям у Бутырки, направился с визитом к графу Каменскому.