Терентьев велел извозчику ехать через Волхонку. По набережной было бы быстрее, но с Москвы-реки налетали злые порывы холодного промозглого ветра, которые в купе с унылым моросящим и, казалось, бесконечным дождём пронизывали до костей. Оно и без того было студёно и неуютно. От холода и мокроты́ не спасали ни поднятый верх экипажа, ни драповое пальто Терентьева, ни габардиновый тренчкот Белецкого, так что путники ёжились, чертыхались и прятали в карманы озябшие руки.

Белецкий начал было задавать Анатолию Витальевичу вопросы, касающиеся его будущих знакомцев, но коллежский советник такого разговора не поддержал, а, напротив, принялся говорить на совершенно отвлечённые темы, стараясь тем самым снизить у Белецкого внутренний накал.

– Друг мой, – сказал он, пресекая расспросы добровольного агента, – чем менее вы будете осведомлены, тем естественнее будет ваша реакция. А от естественности зависит половина вашего успеха. В остальном же, общего представления об этой шайке, которое вы почерпали из моих бумаг, с лихвой хватит для вашего задания.

За пустяшными разговорами они свернули на Моховую, пересекли Воскресенскую площадь, обогнули угол Китайгородской стены и въехали в тёмное жерло Проломных ворот.

Оставшиеся ещё со времён Толкучего рынка лавки и магазинчики, тесно жавшиеся к белокаменной стене, были в этот час уже закрыты и в сгустившихся сумерках, пронизанных дождливой моросью, выглядели гнетуще, невзрачно и уныло.

Терентьев отпустил пролётку, и дальше они пошли пешком по Старой площади. Идти, к счастью, было недолго, иначе даже при зонтах друзья бы вымокли до нитки под сыпавшимся будто со всех сторон дождём.

Где-то на середине пути между Иоанно-Богословским храмом и углом Никитской, Анатолий Витальевич нырнул под хлипкий деревянный навес и постучал в дверь, выглядящую крепче, чем всё остальное строение. На соседствующем с дверью окне красовалась витиеватая, но полустёртая от времени надпись: «Галантерейный товар. Туалетные принадлежности для дам и господ. Перчатки. Ленты. Тесьма. Нитки. Фурнитура». Поскольку окно на ночь не было забрано ставнями, напрашивался вывод, что за лавкой не иначе как обеспечивается особый пригляд со стороны полиции или каких иных защитников, так что её хозяину не было причин опасаться налёта грабителей или куражного разгула завсегдатаев окрестных злачных мест.

Друзьям пришлось подождать минуты три, прежде чем за дверью раздалось приглушённое: «Кто?».

– Свои! – грубо, не понижая голоса, ответил коллежский советник. – Открывай давай, твою прусскую мать! Мы тут уж околели!

Заскрежетали многочисленные замки и засовы, и дверь приоткрылась ровно на столько, чтобы в неё можно было пройти боком. Анатолий Витальевич плечом пихнул створку, распахивая её до половины.

– Что я тебе, кошка что ли? – недовольно буркнул он, шагнув в лавку.

Белецкий последовал за ним, и за его спиной дверь тут же снова была закрыта на все запоры.

– Никогда не мог понять, на хрена тебе, герр Анкэль, такая казематная дверь, коли ты ставни ленишься закрывать, – грубо проворчал Терентьев, отряхивая на себе мокрое пальто.

– Называйте меня, пожалуйста, Ануфрием Ануфриевичем, – нервно прокудахтал хозяин лавки.

Это был неряшливого вида человек средних лет с оплывшей фигурой, неаккуратно выбритым лицом и плешивой шевелюрой. Галантерейщик кутался в засаленный стёганный шлафрок, голые ноги торчали из стоптанных войлочных бабушей, на шею в несколько слоёв был намотан свалявшийся шарф крупной вязки. У Рихтера-Судейкина был крайне неприятный бегающий взгляд, одновременно злой и заискивающий. Такими же были и интонации его речи, в которой, как и в речи Белецкого, нельзя было уловить ни малейшего намёка на немецкий акцент.

Галантерейщик держал в руках горевшую тусклым неровным огоньком керосиновую лампу, служившую в кромешной мгле магазина единственным источником света, которого едва хватало, чтобы пройти через лавку, не натыкаясь на предметы.

– Я уже много раз объяснял вашему высокоблагородию, – бубнил Судейкин, ведя гостей в жилую половину, которая располагалась над торговой частью на втором этаже. – Злоумышленники не станут разбивать стекло, потому что его звон привлечёт внимание городового, дежурящего на углу Никитской, а вот вскрыть дверь отмычками можно, не привлекая к себе лишнего внимания.

Вслед за хозяином гости прошли в захламлённую грязную комнату, назначение которой сложно было определить: диван и клавикорды намекали на гостиную, забитая пыльной посудой горка – на столовую, письменный стол свидетельствовал в пользу кабинета, а дранная ширма из бамбука и японского шёлка и платяной шкаф с обвисшей дверцей настаивали на спальне. В помещении противно пахло грязным бельём, прогорклым постным маслом и мышами.

– Тфу, пропасть! – брезгливо скривился Терентьев. – Свинья ты, Анкэль! А ещё вас – немчуру – за аккуратность хвалят. Тут дышать-то гребостно!

– Я вынужден изображать русака! – огрызнулся галантерейщик и тут же получил от помощника начальника московской сыскной полиции увесистую затрещину.

– Поговори мне ещё, собака гамбургская! – пророкотал коллежский советник.

Надо было отдать должное Анатолию Витальевичу, роль отпетого держиморды он играл виртуозно.

Ануфрий Ануфриевич болезненно пискнул и подобострастно забормотал слова извинения, буравя при этом полицейского чиновника трусливо-мстительным взглядом.

– Фимка! – позвал он.

В комнату ввалилась расхристанная страшненькая рябая девка с нагловатым лицом и ленивым взглядом.

– Окно открой, дура! – приказал Судейкин и нарочито важным голосом спросил. – Костюм мой готов?

Девка не без труда раскрыла рассохшуюся и перекосившуюся раму, а после изобразила что-то, отдалённо похожее на книксен.

– Платье-то почти готово, – отчиталась она, звонко шмыгнув сопливым носом и утерев его рукавом. – Тока вот, ваше степенство, порты на заду стачаю, а то ж разошлися.

Терентьев загоготал.

– Никак, твое степенство седалище отожрало? – глумливо спросил он. – Можь, пора тебе в цынтовку (жарг. в тюрьму) для моциону?

Информатор скрипнул зубами, но промолчал.

Он смёл на край письменного стола кипы каких-то бумаг, освободил два стула и пододвинул их к столу. После порылся в секретере и вынул оттуда графин богемского стекла и три лафитника.

– Извольте-с, – сказал Ануфрий Ануфриевич, с приторной улыбкой указывая гостям на стулья и разливая по рюмкам прозрачную жидкость.

– Шнапс? – спросил Анатолий Витальевич, принюхиваясь.

– Ну, что вы, ваше высокоблагородие! – возмутился Рихтер-Судейкин. – Я же патриот! Это Шустовка28 из старых запасов!

– А сухой закон29 для тебя, собаки, не писан? – без особого запала поинтересовался полицейский чин, опрокидывая в себя стопку и пододвигая пустой лафитник для новой порции.

– Так оно ж исключительно в личных целях и для пользы здоровью, – захихикал галантерейщик, щедро подливая коллежскому советнику.

Судейкин поднял свою рюмку, кивнул гостям и бодро провозгласил:

– За знакомство!

Все трое выпили, и Ануфрий Ануфриевич снова потянулся к графину.

Тут впервые с момента прихода в дом к информатору заговорил Белецкий. Он прикрыл свой лафитник рукой и холодно произнёс:

– Не имею привычки к излишним возлияниям. В доме, где я служу, строгие правила.

Рихтер-Судейкин стрельнул в сторону надменного гостя недобрым взглядом и съязвил с паскудной улыбочкой:

– Такие строгие, что пить нельзя, а воровать можно?

Белецкий и бровью не повёл. Продолжая высокомерно и презрительно разглядывать хозяина лавки, он обратился к Анатолию Витальевичу:

– Вы, господин коллежский советник, уверяли, что представите меня серьёзным людям, но эта хибара со всем своим добром, включая девку-замарашку, не стоит и пятой части моего товара…

– Не гоношись, Белецкий! – добродушно цыкнул Анатолий Витальевич. – Оно ж как Иван Андреич писал? Перл, он завсегда в дерьме прячется30.

Неряшливый галантерейщик внезапно подобрался и враз сделался будто иным человеком – бывалым, хитрым и люто опасным.

– Вы бы, Фридрих Карлович, помолчали, пока не спрашивают, – сказал он глухо и размеренно. – Сперва пусть за вас их высокоблагородие выскажется.

Судейкин перевёл подозрительный взгляд на коллежского советника, а тот закинул ногу на ногу и вальяжно откинулся на спинку стула, всем своим видом давая понять, что он здесь безраздельный хозяин положения.

– Водки себе ещё налей, Анкэль, – посоветовал он информатору. – А то чегой-то ты сильно напряжённый. Эдак и подштанники на заднице треснут.

Помощник начальника московской сыскной полиции развязно захохотал над собственной грубой шуткой в то время, как лица его собеседников оставались бесстрастными. Нимало не смущаясь тем, что остроумие его не было оценено, Терентьев небрежным тоном продолжил.

– Стало быть, ты, Ануфрий Ануфриевич, к Белецкому прояви полное уважение и окажи делу его всяческую помощь. Человек он, как я тебе уже говорил, обстоятельный. Прокручивает свою малую коммерцию и меня грешного ни рублем, ни какой иной мелочью не забывает…

– Так ведь барин его с легавыми за одно! – перебил Судейкин.

– Верно баишь, – благодушно согласился Анатолий Витальевич. – Господин его – управлению нашему большой помощник, так что всякий его человек, как жена цезаря – выше всяких подозрений. И только мне известно, что цезариха наша слаба на передок.

Терентьев снова в одиночестве повеселился своей сальной остроте, а потом внезапно лицо его сделалось жестоким и страшным. Стремительным движением он выкинул вперёд руку, ухватил Белецкого сзади за шею и пригнул его к столу.

– Верно говорю, а, Фридрих Карлович? – проскрежетал он сквозь стиснутые зубы и, еще немного подержав, выпустил пленника.

Белецкий, не ожидавший такого развития событий, взаправду выглядел ошалело. Он отпрянул, дёрнул воротник, сглотнул и хрипло откликнулся:

– Ja… (нем. Да…)

Коллежский советник продолжал смотреть на Белецкого со злобным прищуром.

– В общем, наш почтенный книголюб долг передо мною имеет неоплатный, почему и не смеет отказать мне в услуге, – Терентьев перевёл взгляд на Судейкина. – Ты ведь, Анкель, тоже, надеюсь, помнишь, кому благополучием своим обязан?

Под бездушным взглядом полицейского чиновника Ануфрий Ануфриевич сжался и нервно закивал.

– Вот и хорошо, – удовлетворённо произнёс коллежский советник. – Не стоит вам, паскудам, забывать, в чьём вы кулаке.

Лицо его снова мгновенно переменилось и вновь сделалось расслабленным и благодушным.

– Чего вылупился, герр Рихтер? Наливай давай, – приказал Анатолий Витальевич и с развязной улыбкой бросил в сторону Белецкого. – И ты, Фридрих Карлович, давай с нами пей и не выпендривайся.

Немцы безропотно подчинились, и в полной тишине они втроем выпили ещё по рюмке.

– Значит так, – деловито заговорил коллежский советник. – Мне от тебя, Ануфрий Ануфриевич, нужно, чтобы ты ввёл Белецкого в ваше общество. Он там будет книжонки свои ветхие пристраивать. Мне до этого его предприятия интереса нету, а сам хочешь, так наложи на него оброк. Дело ваше! Для меня важно, чтобы он там у вас с человечком с одним сошёлся…

– С каким человечком? – живо спросил Судейкин.

– Не твоего собачьего ума дело! – рассердился Анатолий Витальевич, но тут же снова перешел на благодушный и даже что покровительственный тон. – Не мандражируй, Анкель! Разве ж Терентьев свою агентуру когда подводил? Для тебя вся эта история без последствий выйдет. И для Фридриха Карловича тоже, коли он дурить не вздумает, – коллежский советник подмигнул Белецкому и, издевательски посмеиваясь, добавил. – Честное благородное слово!

В этот момент в комнату вошла неряшливая Фимка, неся в охапку господский костюм и рубашку.

– Готово-с, – лениво промямлила она, сгружая хозяйский гардероб на заваленный всякой всячиной диван.

Терентьев поднялся, строго зыркнув на галантерейщика и своего протеже.

– Провожать не надо, – бросил он и направился к выходу.

В дверях коллежский советник зажал подвернувшуюся ему под руку Фимку и бесстыдно щипнул её за плоские груди. Девка глупо и похотливо хихикнула, но полицейский чиновник уж утратил к ней всякий интерес. Шаги его загрохотали по лестнице, нарочито громко хлопнула входная дверь, и в открытое окно послышалось зычное: «Извозчик!».

Теперь Белецкому предстояло сыграть свой спектакль.

На Freundschaftstreffen in den besseren Kreisen (нем. дружеская встреча в приличном обществе) Судейкин повёл Белецкого пешком.

С момента ухода полицейского чина немцы перешли на родной язык, но тем не менее галантерейщик потребовал от нового знакомца даже на немецком называть себя Ануфрием Ануфриевичем. Белецкий на такие нелепые трусливые предосторожности презрительно скривился, но просьбу уважил. Национальная общность, надо заметить, этих двоих нимало не сплачивала: Судейкин по-прежнему демонстрировал полицейскому ставленнику очевидное недоверие, Белецкий же не скрывал к новоявленному куратору брезгливое пренебрежение.

Приличное общество, куда пошли эти двое, имело свою штаб-квартиру с внутренней стороны Носовского подворья. Кляня нескончаемый дождь на языке Шиллера, немцы прошли Малым и Большим Черкасскими переулками, свернули в Космодамианский и напротив церкви святых братьев-бессребреников31 юркнули через арку на зады торговых рядов.

Войдя в неприметный, но аккуратный подъезд, они поднялись по лестнице с кованными перилами и оказались перед дверью с медной табличкой, надпись на которой впотьмах разобрать было невозможно. Судейкин повернул ручку дверного звонка, за дверью брякнуло, и спустя минуту дверь отварилась.

Миловидная горничная в накрахмаленном белоснежном фартучке и такой же кипенно-белой наколке в золотистых волосах присела в легком книксене и с любезной улыбкой приветствовала вошедших:

– Guten Abend! (нем. Добрый вечер!)

Она приняла у гостей зонты, шляпы и пальто и, гостеприимно указывая вглубь квартиры, произнесла ангельским голоском:

– Kommen Sie herein, meine Herren. Sie werden erwartet. (нем. Проходите, господа. Вас ожидают.)

Вслед за Судейкиным Белецкий шагнул в неосвещенный коридор, в конце которого был виден теплый золотистый свет, лившийся из ярко освещённой гостиной. Но не успели они сделать и пары шагов, как в полумраке раздался низкий утробный рык, и навстречу им выскочил огромный немецкий дог. Он был угольно-чёрным с благородной белой манишкой и белой маской на ощерившейся морде.

Ануфрий Ануфриевич вжался в стену и противно захихикал, глядя на оторопевшего Белецкого. Мощная и явно недружелюбно настроенная зверюга размеренным шагом приближалась к новому гостю, и по тому, как играли мышцы под её лоснящейся шкурой, было видно, что псина в любой момент готова совершить прыжок.

Собак Белецкий не боялся, но прекрасно понимал, что мускулистая тварь такой величины, несомненно, собьёт его с ног. Думать же о том, что произойдет, если клыкастые челюсти, своими размерами не уступающие медвежьему капкану, сомкнутся на его горле, ему и вовсе не хотелось.

Белецкий замер, не отрывая взгляда от собаки, а после издал резкий высокий свист, неприятно резанувший слух даже ему самому. Пёс остановился, припал на лапах, попятился, а после и вовсе развернулся и со смущенным видом потрусил в сторону гостиной, откуда в этот момент вышел высокий, ростом не ниже Белецкого, статный седоволосый господин, одетый в консервативный, но идеально сидящий по фигуре, сюртук.

– Что вы такое сделали с малышом Нероном? – со смехом спросил седоволосый по-немецки.

– Слегка припугнул, – ответил Белецкий. – Меня научили этому фокусу на Алтае. Там таким свистом кочевники отгоняют волков.

– О! – одобрительно протянул незнакомец, оценив не то путешествие собеседника на Алтай, не то его идеальный немецкий язык, не то твёрдость голоса, в котором не слышалось ни испуга, ни даже волнения.

После он обратился к Судейкину:

– Представьте же нас, Ануфрий Ануфриевич.

– Герр Киршнер, – раболепно отрекомендовал галантерейщик седоволосого господина. – Хозяин дома и душа нашего маленького коммерческого немецкого мирка… А это – Фридрих Карлович Белецкий, рекомендованный мне чрезвычайно надёжным и уважаемым человеком. У Фридриха Карловича есть небольшое букинистическое дело, для которого он ищет достойных партнёров.

Киршнер с Белецким церемонно пожали друг другу руки, и хозяин указал на гостиную.

– Проходите, господа. Все уже собрались. Я буду рад представить вас, Фридрих Карлович, остальным гостям и моей супруге.

Этот разговор, как и все остальные в доме Киршнера, вёлся на немецком.

Следуя за хозяином, Белецкий вошёл в светлую просторную гостиную, радующую взор своей простотой, добротностью и аккуратностью.

На выкрашенных в мягкий оливковый цвет стенах висело несколько зимних пейзажей Бюркеля, веявших стужей и одиночеством, полотно Ахенбаха, воспевавшее величие и жестокость морской стихии, и пара умильных детских портретов Кнауса32. Белецкий не считал себя экспертом в живописи, но его знаний в данном вопросе хватило, чтобы понять, что перед ним подлинники.

В углу комнаты стоял шкаф с застекленными дверцами, украшенный затейливой и тонкой резьбой в готическом стиле. Полки в нём были заполнены фарфоровыми статуэтками и лаковыми миниатюрами. На выполненном в том же псевдоготическом стиле секретере стояли каминные часы с золочёной конной фигуркой сарацина над циферблатом.

Как и в доме Судейкина, здесь тоже были клавикорды. Расписанная в пасторальной теме крышка была поднята, а на пюпитре выставлен Штраусовский вальс.

Из прочей обстановки в гостиной имелись ещё диван и два кресла в стиле ампир, а также круглый стол, сервированный закусками и выпечкой. Кроме того, для гостей было принесено несколько дополнительных стульев, а на сервировочном столике были выставлены чашки, кофейник на спиртовке, початая бутылка Киллепича33 и под него маленькие затейливые рюмочки на тонкой высокой ножке.

В гостиной уютно пахло свежесваренным кофе, яблочным штруделем и тонкими женскими духами.

Помимо вошедших, в комнате находилось пятеро человек: четверо мужчин и одна женщина.

Последняя поднялась навстречу гостям, из-за её юбки сконфужено выглядывала расстроенная морда Нерона.

Дама эта была в том блаженном возрасте, когда расцветшая в полную силу красота обеспечивает женщине неизменный интерес со стороны мужчин, а очевидная уже близость неизбежного увядания даёт право смело и без оглядки отвечать на этот интерес взаимностью с любой степенью увлеченности. Женщина была очень мила лицом и умеренно пышна формами. Белая кожа, нежный румянец, большие голубые глаза с густыми длинными ресницами, чувственные алые губки и золотистые кудряшки, кое-где пронизанные серебристыми нитями первой седины – всё это делало даму похожей на одну из фарфоровых статуэток, хранившихся за готическими дверцами. На женщине была твидовая юбка в крупную клетку и невероятного фасона блуза, утопающая в бесчисленных кружевных оборках, столь пышных, что казалось, будто дама одета в морскую пену или сахарную вату.

– Ах, Ануфрий Ануфриевич, я как раз вспоминала о вас, – немного жеманно проговорила женщина и с любопытством взглянула на Белецкого.

Герр Киршнер подошёл к обладательнице сахарной блузки, взял обе её руки в свои и поцеловал.

– Дорогая, позволь тебе представить нашего нового друга Фридриха Карловича Белецкого. Он специалист по редким книгам… Господин Белецкий, это моя супруга.

– Для меня большая честь быть представленным вам, фрау Киршнер, – с поклоном сказал Белецкий.

– Называйте меня Кларой, – кокетливо попросила хозяйка дома.

Белецкий снова учтиво поклонился, а Киршнер тем временем принялся представлять ему остальных гостей.

– Герр Шлоссер, владеет тремя аптеками и патентами на несколько косметических средств.

– Совершенно чудесных, – игриво вставила Клара и отправила меланхоличному, дородному, лысому как коленка фармацевту воздушный поцелуй.

– Герр Биккель, – продолжал церемонию знакомства хозяин дома и указал на молодящегося шестидесятилетнего савраса с пышными гусарскими усами и пропитым взглядом. – Тоже весьма обожаемый моей женой, поскольку его коммерция – дамские европейские штучки: чулки, бельё, шляпки и прочие приятные нашим красавицам мелочи.

Фрау Киршнер зааплодировала Биккелю с экспрессией шестнадцатилетней институтки.

– Господин Войцех Бержинский, – представил следующего гостя герр Киршнер. – У пана Бержинского интерес по ювелирной части здесь, у нас, и в Варшаве.

Поляк удостоился со стороны Клары нежной материнской улыбки. Он и впрямь по годам годился ей в сыновья. Это был нервозного вида молодой человек, болезненно худой, сутулый, с бледным капризным лицом.

Наконец Киршнер повернулся к последнему из своих гостей: мощному сорокалетнему мужчине со степенным взглядом и окладистой бородой, на его шёлковом жилете красовалась золотая цепочка такой толщины, что ещё немного, и она вполне бы сгодилась для того, чтобы сажать на неё Нерона.

– Ну, и достойный представитель московского купечества Паисий Спиридонович Лукашин. Антиквар с именем.

– Премного наслышан, – почтительно вставил Белецкий.

На самом деле он слышал, вернее читал, про всех, присутствующих в этой уютной гостиной, за исключением её хозяйки.

Аптекарь Шлоссер торговал необандероленными наркотиками, а его патентованные снадобья распивали в подпольных кабаках и притонах заместо водки.

Биккель и впрямь возил из Европы дамские товары, правда, в большей степени контрабандные, а ещё вёз оттуда же пустые бутылки из-под французского коньяка, в которые потом здесь, в России, разливали сивушный спирт, подкрашенный чаем и подавали в уже более фешенебельных заведениях, нежели одеколоны его коллеги.

Бержинский был на побегушках у самого хозяина дома, который являлся одним из первейших в Москве скупщиков краденных ценностей, и помогал Киршнеру вывозить видные украшения в Варшаву, где их разбирали, переделывали и перепродавали обратно в Россию. Редкие же книги, антиквариат и картины Киршнеру помогал сбывать Паисий Спиридонович.

– А я так вот о вас не слыхивал, – вроде как незлобиво, но с оттенком недоверия пробасил Лукашин и вопросительно воззрился на Белецкого, давая понять, что ждёт объяснения тому невероятному факту, что в Первопрестольной объявился неизвестный ему торговец букинистическими редкостями.

– Меня учили, что скромность – главная добродетель, – тонко улыбнулся в ответ Белецкий.

Паисий Спиридонович хмыкнул.

– Чрезмерное усердствование в добродетели есть смертный грех гордыни, – нравоучительно заявил он.

Белецкий согласно кивнул.

– Полностью с вами согласен, господин Лукашин. Потому и имею желание расширить свою скромную деятельность через знакомство с вами.

– Вас интересует продажа или покупка? – деловито спросил антиквар.

– Преимущественно продажа.

– Откуда берёте товар?

– Из частной коллекции.

Тут в разговор вмешался Судейкин, уже во всю налегавший на ликёр и закуски.

– Не темните, Фридрих Карлович, – буркнул он с набитым ртом. – Тут все свои.

Белецкий замялся, и тогда инициативу перехватил хозяин дома.

– Мы уважаем чужие тайны, герр Белецкий, но ещё более ценим доверие и искренность, – произнёс он с такой интонацией, что в конце фразы отчётливо слышалось недосказанное: «Мы ждём вашего рассказа».

Мужчины требовательно воззрились на новичка, но милая Клара пришла Белецкому на помощь.

– Ах, господа! Разве можно устраивать человеку допрос с порога?.. Присаживайтесь, дорогой Фридрих! Вы же позволите называть вас Фридрихом?.. Хотите ликёра или чашечку кофе? Садитесь-садитесь! Я поухаживаю за вами!.. Попробуйте штрудель! Это рецепт моей бабушки… – защебетала и засуетилась фрау Киршнер.

Белецкий воспользовался предложением и сел, сказав, что предпочтёт кофе и будет рад оценить бабушкин рецепт. Едва в его руке появилась тарелка, перед ним уселся благородный Нерон, враз позабывший и свой аристократизм, и инцидент в прихожей. Пёс уставился на гостя просящим заискивающим взглядом и, не получив отпора, положил свою огромную брылястую морду новому знакомцу на колени. Перспектива быть обслюнявленным Белецкого не радовала, но прогонять зверюгу он не стал, внезапно поняв, что Нейрон – единственный, кто из находящихся в этой комнате вызывал в нём симпатию.

– Я являюсь хранителем частной библиотеки, – начал рассказывать он. – В ней много редких и дорогих изданий, собранных покойным отцом моего работодателя. Нынешний хозяин к книгам абсолютно равнодушен и не знает им цену. Вздумай прислуга растапливать раритетами печь, он бы и глазом не моргнул. Я счёл такое положение вещей неприемлемым и решил его исправить, найдя для букинистических жемчужин достойных и понимающих владельцев.

– И как зовут нерадивого владельца библиотеки? – пропыхтел толстяк-фармацевт.

– Имени я называть не стану, – с надменным упрямством заявил Белецкий. – Это не добавит и не убавит ценности моему предложению. А если уж вам так интересно, вы сможете удовлетворить своё любопытство при минимальных усилиях.

– Если дело ваше и так шло, зачем вы обратились к нам? – спросил Паисий Спиридонович. – Торговали бы себе помаленьку, скопили бы на достойную старость.

– Я так и планировал, если бы не война, – произнося эти слова, Белецкий болезненно поморщился и как бы непроизвольно коснулся повязки на запястье. – После того, как меня покусала русская свинья, я решил, что, пожалуй, хочу стареть где-нибудь за океаном. Например, в Мельбурне, где один из моих родственников совсем неплохо устроился при торговом порте.

– Тогда же вы заделались на русский лад Белецким? – с нарочитым призрением в голосе поинтересовался пан Бержинский и бросил брезгливый взгляд в сторону Ануфрия Ануфриевича.

– Нет, – невозмутимо ответил смотритель частной библиотеки. – Белецким я родился. Мой отец приехал в Россию служить по географическому ведомству и решил остаться, когда женился на моей матери. Она была русской. Тогда-то он и взял себе русскую фамилию.

– То есть, здесь у вас нет немецких родственников? – поинтересовался бравый герр Биккель, который после Нерона и фрау Киршнер казался наиболее расположенным к новичку.

– Есть, – возразил Белецкий. – В Вольском уезде живёт моя двоюродная тётка и ещё кое-кто из более дальней родни.

Белецкий назвал три фамилии, о которых они договорились с Терентьевым. Одна из них мельком упоминалась в статьях о заговоре профессора Вер-Вольфа.

Перечень этот не вызвал у слушателей никакой реакции.

– Что ж, герр Белецкий, биография нам ваша понятна, – заявил хозяин дома, давая понять, что первый допрос окончен, а после кивнул на холщовую сумку, которую Белецкий всё это время держал при себе. – Я так понимаю, вы принесли с собой кое-что из своих книг?

Белецкий молча поднялся, подошёл к секретеру и бережно выложил на него один за другим принесённые фолианты.

Лукашин и Киршнер принялись внимательно рассматривать книги, остальные проявили к букинистическим ценностям лишь сдержанный интерес.

– Сколько вы за них хотите? – деловито спросил Паисий Спиридонович.

Белецкий начал называть цену, но антиквар его перебил:

– Я имею в виду сразу за все три, – пояснил он свой вопрос.

– Я продаю только эти две, – сказал в ответ Белецкий, указывая на Фенелона и «Гидрографию».

– Зачем же принесли Библию? – недовольно осведомился Лукашин. – Похвастаться хотели?

Белецкий трепетно перелистнул несколько страниц, набранных характерным чётким шрифтом нюрбергского книгопечатника.

– Согласитесь, Паисий Спиридонович, такой книгой не грех и похвастаться, – произнёс он не без гордости, а потом пояснил. – Я хотел бы её обменять на другой раритет и был бы вам крайне признателен, если бы вы помогли мне найти заинтересованных в обмене коллекционеров.

– Вы ищите что-то конкретное? – спросил Киршнер.

Белецкий на мгновенье задумался. Согласно плану, он должен был уйти от ответа, но очевидная настороженность его новых знакомых вызывала в нём резонные опасения, что второй встречи может и не состояться, а значит, он упустит возможность спросить про монографию Оттера Базеля.

– Да… – осторожно ответил Белецкий, делая вид, что не очень-то хочет раскрывать карты. – У меня есть конкретный заказ…

– Да говорите же! – нетерпеливо воскликнул Паисий Спиридонович. – Вы дело делать собираетесь или интересничать? Так я вам не барышня!

На лице Белецкого отразилась непростая внутренняя борьба.

– Поймите меня, герр Лукашин, – проговорил он, осторожно подбирая слова. – Я ни в коей мере не хочу обидеть вас недоверием, но в коммерции, как говорится, каждый сам за себя. Круг наших с вами клиентов очень узок. И я прекрасно понимаю, что ваше знание клиентуры, а, главное, ваша репутация несравненно выше моей. Если я назову вам книгу, интересующую меня, вернее, моего заказчика, что помешает вам выяснить, кто он, и перехватить мой заказ? Я маленький человек, а вы, уважаемый Паисий Спиридонович, величина. Мои шансы против ваших – ничто.

Антиквар усмехнулся.

– Вы разумный человек, Фридрих Карлович. И я не стану давать вам никаких гарантий. Но если вы хотите на скорую руку распродать хозяйскую библиотеку и сесть на пароход до Мельбурна, вам придётся рискнуть и поступиться в цене. Поэтому не скрытничайте и назовите, что ищете.

– Ну, хорошо, – решительно сказал Белецкий, на лице которого отчётливо отразились муки подавляемой жадности. – Я ищу «Über Schlangen» Оттера Базеля.

Антиквар и глава немецкого клуба переглянулись.

– У вашего заказчика недурной вкус, – как-то черезчур делано улыбнулся Киршнер. – А вы, герр Белецкий, оказывается и впрямь ведёте серьёзное предприятие, раз имеете дело с такими людьми. Не правда ли, Паисий Спиридонович?

Лукашин только молча кивнул.

– Так я могу рассчитывать на вашу помощь? – торопливо спросил Белецкий, заглянув букинисту в глаза практически с тем же выражением, с каким Нерон давеча выклянчивал штрудель.

– Можете, – коротко бросил тот.

Белецкий галантно поклонился, а Киршнер предложил:

– Мы задали вам столько вопросов, герр Белецкий. Возможно, вы тоже хотите нас о чём-нибудь спросить? Не стесняйтесь. Если уж мы перешли в область деловых отношений, между нами должна быть известная степень доверительности.

– Я не любопытен до чужих секретов, – с холодной вежливостью ответил Белецкий, которому по виду не терпелось вернуться к прервавшимся коммерческим переговорам. – Боюсь, букинистическая страсть сделала меня нелюдимым.

– Страсть к деньгам, вы хотели сказать! – пьяно хохотнул Судейкин и громко икнул. – Строите из себя… Думаете, никто не понимает, какой вы пройдоха?..

– Помолчи! – цыкнул на Ануфрия Ануфриевича Лукашин.

Он взял набравшегося товарища под руку и увёл в дальний угол гостиной, сердито шипя ему что-то на ухо.

– Не обращайте внимание! – рассмеялся хозяин дома. – Герр Судейкин иной раз неудачно шутит… Его отец был ветеринаром из Гельзенкирхена, вот его сыну и передалось лошадиное чувство юмора…

– А откуда был ваш отец, герр Белецкий? – неожиданно вмешался в разговор пан Бержинский.

– Он родился в Берлине.

– А ваши Вольские родственники? Вы общаетесь?

– Очень редко. Иногда пишем друг другу письма.

– Одна из названных вами фамилий показалась мне знакомой?..

Вопрос молодого поляка прозвучал натянуто, а его внимательный взгляд не отрывался от лица собеседника.

– Да? – удивился Белецкий. – Какая же? Возможно, у нас есть общие знакомые, пан Бержинский. Мир так тесен, даже в бескрайней России.

– Нет-нет, Фридрих Карлович, – качнул головой поляк. – Я думаю, речь не о знакомых. Названная вами фамилия упоминалась в газетах. Не так ли? – речь молодого человека внезапно сделалась абсолютно холодной и резкой, он буквально приказал. – Отвечайте!

Белецкий передёрнул плечами, давая понять, что тон беседы его не устраивает, и принялся неторопливо собирать книги.

Накалившуюся атмосферу попыталась разрядить хозяйка дома:

– Войцех, дорогой мой! Давайте, я подолью вам кофе! – засуетилась она.

– Он уже остыл! – хмуро буркнул поляк, схватил кофейник и нервным шагом направился прочь из гостиной. – Позвольте, золотая пани, я заварю новый.

– Вы так милы, мой мальчик! – прощебетала хозяйка дома и поспешила следом за паном Бержинским.

– Не берите в голову, Фридрих Карлович, – небрежно обронил Киршнер, когда его супруга и взнервлённый поляк исчезли за дверью. – У молодых людей излишняя эмоциональность нынче в моде, а наш милый пан всегда отличался излишним снобизмом и подозрительностью. Я, пожалуй, пойду и помогу Кларе угомонить нашего шляхтича.

С этими словами глава немецкого клуба вышел вслед за женой и паном Бержинским.

Через несколько минут вся троица вернулась обратно в гостиную. Хозяйка дома несла поднос со второй порцией штруделя, мрачный молодой поляк – кофейник, а герр Кишнер – новую бутылку Киллепича. Глава немецкого клуба вид имел крайне раздражённый. Очевидно, разбирательство с паном Бержинским не доставило ему удовольствия.

– Предлагаю выпить за новый деловой союз, – произнёс он без особого энтузиазма и разлил ликёр по рюмкам.

Его супруга, порхая вокруг стола, словно огромный одуванчик в своей невообразимой блузке, принялась раздавать гостям изящные калишки (польск. kielich – «стопка») с искрящимся благородным напитком густого вишнёвого цвета.

– За вас, дорогой мой Фридрих! – манерно промурлыкала она, салютуя Белецкому.

Все выпили, и обстановка заметно разрядилась. Белецкий решил, что самое время возобновить разговор о книгах, но вдруг понял, что с ним что-то не так. Он почувствовал, что осоловел и с трудом соображает, будто пьяный, чего быть никак не могло, поскольку Белецкий обладал способностью пить, практически не хмелея. По крайней мере его бы точно не развезло от выпитого за этот вечер.

Белецкий испугался. Он хотел было кинуться прочь из немецкой гостиной, но ноги его сделались ватными, голова кружилась. Опираясь о секретер, он ещё несколько секунд стоял, потом начищенный до блеска паркетный пол, накренившись, метнулся куда-то в сторону, и Белецкий упал. Мир вокруг него стал сжиматься, растворяясь по периферии в колышущемся сером тумане. Голоса удалялись и тоже таяли. Ускользающее сознание в панике цеплялось за последние различимые Белецким образы и звуки.

Он услышал истеричный вопль пана Бержинского: «Ты кого привёл, свинья!» и увидел над собой заинтересованную морду Нерона, а где-то высоко над ней – два новых лица, одно из которых было ему знакомо, но вспомнить имя Белецкий уже не успел.