В ярком холодном свете молнии Дмитрий Николаевич увидел стоящего в десяти шагах от себя Старина. Вениамин Юрьевич поднял руку с револьвером, и тот снова дал осечку.

– Вы неаккуратно зарядили, – спокойно заметил Руднев. – Или патроны у вас неродные. Барабан заклинило.

Старин отбросил бесполезное оружие.

– Похоже, что так, – согласился он. – Но кажется, я вас достал и с неродными патронами. А мои подельники достанут и вашу Флору.

– Блефуете вы насчет Флоры, Старин, – уверенно возразил Дмитрий Николаевич. – Вы сделали фотографии еще в мае. Там в вазах сирень. Где ее сейчас взять? А раз вы врете, значит, никакого секретного хода в доме нет.

Старин рассмеялся.

– Ладно, Руднев! Вы меня подловили!

Дмитрий Николаевич сделал шаг в сторону убийцы и спросил:

– Зачем же вы, Старин, наверх побежали? Вам же отсюда никуда не деться.

Вениамин Юревич стал медленно отступать к краю крыши, пока не остановился в шаге от открытого карниза, примыкавшего к огороженной невысокой балюстрадой эркерной части. Руднев шел за ним, сохраняя дистанцию в несколько шагов.

Дождь лил как из ведра, заглушая шаги и тяжелое дыхание противников.

Старин глянул через плечо, а потом поднял лицо к небу, с явным наслаждением подставляя его под живительные струи.

– Здесь к Богу ближе, Дмитрий Николаевич, – ответил он.

– Хотите покаяться и помолиться, Старин? Что ж, у вас есть минут двадцать, прежде чем сюда нагрянет полиция.

Вениамин Юрьевич криво усмехнулся.

– Каяться не мне одному следует. Вам, Дмитрий Николаевич, за ваш грех тоже геенна огненная уготовлена.

– О каком именно из моих грехов вы говорите?

– О лжесвидетельстве, опорочившем невинного человека. Об осознанном обмане, на который пошли вы, Терентьев и Белецкий, чтобы выгородить вас, Дмитрий Николаевич, и уберечь от наказания за убийство.

Снова вспыхнула молния, и Дмитрий Николаевич разглядел на лице Старина непримиримую ненависть.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, Старин.

– Не понимаете… Еще бы! Вы погубили честь порядочного человека, опорочили его память и даже думать об этом забыли!

– Вряд ли бы я о таком забыл. Объяснитесь, Старин! Что за историю вы ставите мне в вину?

Вениамин Юрьевич резко и неприятно рассмеялся.

– Вы говорите, Дмитрий Николаевич, у нас с вами минут двадцать tête à tête? Для разговора достаточно. Только сперва рассказывать будете вы. Мне интересно, как вы меня вычислили.

– Как вы и рекомендовали в своей записке, Старин, я перестал думать о себе, то есть искать ответ в мотивах преступника, и задумался о деталях совершенных им злодейств. Они-то и вывели меня на вас. Осведомленность преступника о моей жизни, о рисунке в кабинете Филиппа Ивановича, а главное, его невероятная способность постоянно опережать следствие на один шаг, что могло быть возможным только при доступе к информации о ходе дела. Все это говорило о том, что убийцей является кто-то из сыскной команды. От этого я и стал отталкиваться, держа в голове также то, что преступника отличает знание европейской живописи, владение светом и композицией, умение обращаться с телами. Первые три шедевра – «Весна», «Снятие с креста» и «Аркадские пастухи» привели следствие к журналисту Безжалостному. Мне уже было известно, что Правдолюб убийцей не является, поскольку сам стал его жертвой, но случайная связь интервью с выбором жертв представлялась маловероятной. Тогда-то у меня и мелькнула мысль о фотографе, который мог его сопровождать. Предположение подтверждали фотографии, снятые во время интервью пифии. На нескольких из них Правдолюб оказался в кадре вместе с Флорой. Понятно, что он мог это снять и сам, но почему бы ему не иметь помощника? Естественно, что предположение о фотографе заставило меня задуматься о вашей персоне. Ваше владение композицией и светом было очевидно. Мне также было известно, что вы работаете в фотомастерской, которая выпускает литографии. У вас очень сильные руки, вы натренировали их, таская свой фотоаппарат. Вы много раз бывали в морге, многое знали обо мне и были посвящены в ход дела. Я стал анализировать события, и все очень гладко сошлось. Начал я с пожара в архиве. Белецкий ни за что бы не оставил неубранной лупу, в этом я уверен. Ее кто-то вынул из футляра и подложил, а возможно, и действительно с помощью нее поджег бумаги. Именно вам было удобнее всех сделать это, ведь вы были в архиве без свидетелей. А перед тем у вас было достаточно времени, чтобы забежать к Собакину, напечатать записку и незаметно оставить ее у дежурного… Что вы пытались сжечь, Старин? Фотографии или дела?

– Дело. Я хотел, чтобы сгорело одно дело, в котором вы могли наткнуться на мое имя, – ответил Старин.

– Так я и подумал… А потом вспомнил, что в вашем присутствии рассказывал Анатолию Витальевичу про беседу с Калисто. Вы убили ее, чтобы она не проболталась о фотографе, сопровождавшем журналиста. Так?

– Абсолютно верно, – подтвердил Старин. – Я должен был ее убить, а дурацкий эксперимент Савушкина, вернее, то, как вы там в обморок свалились, подсказало мне идею с «Распятой грешницей».

– Но пожар в архиве несколько спутал ваши планы, – продолжил Руднев. – Вас задело пулей, и вы не могли задушить жертву раненой рукой. Поэтому-то вы ее оглушили, а после воспользовались удавкой. Дягелев предположил, что убийца боялся лишнего шума. Но тогда почему он решился приколотить жертву к стене? Дело было не в шуме, вы знали, что вас никто не услышит, так как по соседству никто не живет… Тяжело, наверное, с простреленной рукой крепить тело на стену?

– Тяжело, – согласился Старин. – Рана разошлась, так что мне пришлось разыграть падение с лестницы, чтобы у Филиппа Ивановича, который наверняка бы стал осматривать мою руку, не возникло вопросов о ее состоянии.

– А зачем вы вообще пришли к Рыбинскому? – спросил Руднев.

– Да я и не собирался к нему идти, поскольку ничего не знал о его связи с Правдолюбом. Я действительно хотел обратить внимание Терентьева на совпадение картин в Бахрушинской галерее и Хитровском кабаке, чтобы пустить дознание по новому ложному следу. Все было ровно так, как я рассказывал. Я пришел в морг, там услышал про Рыбинского и примчался, чтобы узнать, что известно ему, а значит, и вам. Понял, что после его свидетельств вы точно связываете смерть Калисто с журналистом, и его поимка – вопрос времени. А когда бы вы его поймали, он бы рассказал, что его приятель-фотограф предложил встретиться с Калисто вместо него, чтобы тот-де лишнего не светился после того, как натравил на строптивую гречанку хитровских упырей.

– Думаю, – снова заговорил Руднев, – что Правдолюб рассказал бы еще и про то, что приятель-фотограф попросил у него фотографии проституток на фоне расписной стены.

– И это тоже… – пожал плечами Старин. – По пьяной лавке дело было. Правдолюб пытался фраппировать меня шлюхами, а я в ответ показал ему свою коллекцию, которую наснимал, пока в Англии учился. Этот дурак аж протрезвел, когда понял, что на фотографиях живые с мертвецами обнимаются.

– Тогда, в Англии, вы и наловчились тела убирать?

– Ну да. Аккуратные руки, грим, парики, выправляющие лица швы, чтобы покойники хорошо на фотографиях смотрелись… С Правдолюбом я, правда, возиться не стал. Дрянь был человек, не заслужил.

– О, Старин! Да вы еще и о моральном облике своих жертв рассуждаете! Как же у вас тогда на Филиппа Ивановича рука поднялась?

– Себя вините, Руднев! Я вас предупредил и дал шанс предотвратить его гибель. Могли бы вовремя догадаться и про картину, и про запасной ход из норы шантажиста. Достаточно было просто как следует проверить соседнюю квартиру… И, между прочим, я-то к Филиппу Ивановичу проявил все возможное с моей стороны сочувствие. Он и не понял, как умер. Удар ножом в сердце куда как гуманнее удушения.

– Врете вы, Старин! Вы закололи Дягелева совсем не из милосердия, а потому, что понимали, что задушить он себя безропотно не позволит, окажет сопротивление и шум поднимет. Вы его боялись. Он и без того практически разоблачил вас, когда про английские традиции вспомнил. А modus operandi ваш ему как никому другому был известен. Он бы все сразу понял, приблизься вы к нему… Кстати, Старин, а как вы усыпляли бдительность у остальных жертв?

– Да уж чего было проще! Агата и блаженный – полоумные. Они что дети были! За доброе слово и пряник всякому бы доверились. Шалава эта, что с извозчиком увязалась, тоже не большого ума была, да и по ремеслу ей к причудам клиентов не привыкать. Мужик, что лед возил – здоровый черт был, еле я его удавил, шея что у быка – так его я пьяным порешил. А певичку балаганную – в сладострастном порыве. Она до последнего от похоти стонала, как кошка мартовская.

– Старин, вы отвратительны!

– Ну уж, извините, что задел вашу душевную тонкость!.. Так что там у вас, Руднев, еще на меня есть из наблюдений и догадок?

– Осталась только история с фейерверками у церкви Симеона Столпника. Она свидетельствовала о том, что злоумышленник должен знать свойства магния и серы, и это намекало на фотографическую вспышку… Ваша очередь рассказывать, Старин.

Старин снова подставил лицо под дождь.

– С какого же момента начать? – спросил он, обращаясь к самому себе. – Сперва, пожалуй, внесу ясность по всем эпизодам, как сказал бы Анатолий Витальевич. Все началось с моего случайного знакомства с Правдолюбом, который щедро платил мне за фотографии для его репортажей и других делишек. Тогда я уже вынашивал план с картинами как достойный способ отмстить вам. Красота и чудовищность такого преступления должны были потрясти обывателей и власти настолько, что обвиненный в нем человек был бы заклеймен навеки. Но я пока не знал, как вовлечь и подставить именно вас, Дмитрий Николаевич. Идея родилась после интервью пифии. Безжалостный решил превратить историю с Флорой в скандал. Уж не знаю, думал он его публиковать или просто хотел нажиться на шантаже. Так или иначе, он подкупил служанку и выведал про сумасшедшую сестру и про оракул. Вот тогда-то все и закрутилось. Я закупился мертвецами, припрятал их в леднике. Потом похитил полоумную Агату с ее сиделкой и сложил «Весну», после обнаружения которой вы, естественно, зацепились за Флору. И совсем завязли в этом деле после того, как я подогрел ваш интерес визитной карточкой и имитацией предсказаний…

– Как вы их сымитировали? – вставил вопрос Руднев.

Старин расхохотался.

– Вы так и не раскрыли тайну пифии? Ну и я вам не скажу!.. Слушайте дальше. Интервью с театралами и галерейщиками подсказало мне место для второй картины и сюжет для третьей. При помощи череды подсказок я прогулял вас по этому вернисажу, а заодно и навел на вас достаточно косвенных подозрений. В принципе, я мог бы на этом и остановиться, просто подбросив недостающие улики, но мне понравилось играть с вами, да и свидетелей пришлось убирать.

– Старин, пока вы не сказали мне ничего такого, о чем бы я и сам не догадался, – качнул головой Руднев. – С точностью до деталей я просчитал всю цепочку ваших злодейств. Но я по-прежнему не понимаю, что толкнуло вас на такую извращенную месть. Кого я, по-вашему, погубил? О ком вы говорили? Что за дело вы сожгли?

– Дело об убийстве в вашем имении в Милюково, произошедшем полтора десятка лет назад.

Снова сверкнула молния, и раскатистый гром прокатился по окрестным крышам, но не он, а ответ Старина потряс Дмитрия Николаевича.

– При чем тут это дело? Кто вы, Старин? – воскликнул он и шагнул к Вениамину Юрьевичу, желая через тьму и дождь вглядеться в его лицо.

– Стойте, где стоите, Руднев, – остановил его Старин. – Вы не узнаете меня. Мы с братом были очень непохожи.

– С братом?

– Да!.. Мне пришлось взять девичью фамилию матери после того, как благодаря вам мое родовое имя покрылось позором. А я, между прочим, так же, как и вы, Дмитрий Николаевич, столбовой дворянин. Я Семин. Вениамин Юрьевич Семин. Брат Платона Юрьевича Семина. Погибшего в вашем имении и обвиненного в убийстве и похищении артефакта из коллекции вашего отца, так называемого Яшмового Ульгеня. Как вам хорошо известно, ни того, ни другого он не совершал. Мой брат был честным и порядочным человеком, который поплатился за свою честность, погибнув от руки разоблаченного им негодяя. Но из-за вас и из-за лжесвидетельства ваших друзей для всех он так и остался вором и убийцей.

У Руднева мелькнула мысль, что он спит и ему снится кошмар на извечную его больную тему. Дмитрий Николаевич тряхнул головой. Ему очень хотелось верить, что морок сейчас растает и он проснется. Но все осталось как было. Он стоял под проливным дождем на крыше доходного дома в Воротниковском переулке, а напротив, у самого края карниза, спиной к пустоте стоял знакомый ему незнакомец из далекого и страшного прошлого.

– Мне жаль, что так случилось с вашим братом, – тихо произнес Руднев.

– Ах, вам жаль!.. А вы знаете, каково это, когда вашего брата хоронят втайне, словно преступника, и когда ваша мать сходит с ума и угасает за два месяца на ваших руках?!

– Нет. Но я знаю, каково в семнадцать лет очнуться калекой и узнать, что вашу мать и сестру схоронили без вас.

– Ваши собственные несчастья не служат вам оправданием, Руднев!

– Мне не в чем оправдываться. Возможности спасти вашего брата у меня не было.

– Вы могли снять с него обвинение!

– Не мог. Хотя бы потому, что Платон Юрьевич не был обвинен. Он был подозреваемым, но прямых доказательств его виновности следствие не нашло. Если вы читали дело, то знаете, что убийца так и не был найден.

Очередная вспышка молнии озарила крышу.

– Но вы-то, Руднев, нашли убийцу!

– Вы правы. Нашел и убил.

– Вот именно! Убили! Без суда и следствия, которые могли бы обелить имя моего брата! Более того, вы и ваши друзья похоронили всякую надежду на его оправдание, когда Терентьев замял дело, а Белецкий дал ложные показания, чтобы вас самого не призвали к ответу за самосуд! Разве не так?

– Почти так. Убийцу вашего брата и моих родных я убил, защищая свою жизнь. Он пытался застрелить меня, когда я потребовал от него написать официальное признание. Но дальше да, Терентьев действительно скрыл истинную причину случившегося, и Белецкий на следствии солгал. Только поступи они оба иначе, брату бы вашему это все равно не помогло. Доказательств вины истинного убийцы не было, и найти их не представлялось возможным!.. Повторяю, мне жаль!

– Ни черта вам не жаль! Вы даже не попытались восстановить справедливость!

– А вы, стало быть, попытались?! Убив девять человек?

– Эти смерти на вашей совести, Руднев! Мои убийства – следствие вашего преступления! Я убивал, потому что вы тогда скрыли правду!

– Нет, Старин! Вы убивали, потому что вы убийца или, возможно, потому что вы безумец. А моя вина лишь в том, что я не смог остановить вас раньше.

– Вы не понимаете, Руднев!..

– Я не понимаю только одного, Старин: почему вы вдруг взялись мстить мне спустя пятнадцать лет после тех событий?

Старин вздрогнул, будто очнувшись от наваждения.

– Это все Правдолюб, – ответил он наконец. – Он каким-то образом раздобыл материалы тех двух дел, про убийство в Милюково и про то, второе убийство, что совершили вы, Дмитрий Николаевич, вроде как из самообороны. Имя убитого вами человека было мне знакомо. Брат рассказывал о том, что подловил его на каких-то там махинациях. И в свидетелях по первому делу этот негодяй значился. Тогда-то я и понял, как все произошло, и решил, что вы должны ответить за бесчестие моей семьи.

Гроза начала стихать. Грохотало уже где-то вдали. Вместо молний небо озаряли зарницы. Струи дождя сменились редкими крупными каплями. Стали слышны тревожные голоса, доносившиеся снизу со двора, с улицы и из окон дома. Где-то недалеко зазвенел пожарный колокол, и ему отзывались свистки сторожей и постовых.

– Вот что, Старин, – сказал Дмитрий Николаевич после долгого молчания. – Когда над вами состоится суд, я буду свидетельствовать не только со стороны обвинения, но и со стороны вашей защиты. Я расскажу все, что произошло пятнадцать лет назад. Терентьев и Белецкий подтвердят мои слова. Это не спасет вас от пожизненной каторги, но, возможно, успокоит вашу душу сознанием свершившейся справедливости.

– Нет, Руднев, – ответил Старин, – справедливость свершится иначе!

И он бросился на Дмитрия Николаевича.

Руднев отскочил в сторону и съехал по покатой крыше к балюстраде. Старин потерял равновесие, попытался удержаться на ногах, но поскользнулся, упал и начал сползать к краю карниза. Руки его судорожно искали хоть какую-нибудь неровность, чтобы ухватиться, но мокрая кровля была слишком скользкой и гладкой.

Упершись раненым плечом в балюстраду, Руднев успел поймать Вениамина Юрьевича за шиворот, когда тот уже наполовину висел над черной бездной двора. Плечо пронзила резкая боль. Дмитрий Николаевич понял, что еще немного, и он потеряет сознание.

– Подтягивайтесь, Старин! – из последних сил простонал он. – Я не удержу вас!

Но вместо того, чтобы подтянуться, Вениамин Юрьевич оттолкнулся и, вырвавшись из ослабевшей руки Руднева, с кратким хриплым воплем полетел вниз.

С минуту Руднев лежал ничком, потом осторожно подполз к краю карниза и заглянул за него. На мостовой в свете фонаря чернел силуэт распластанного тела с неестественно вывернутыми руками и ногами. Вокруг метались всполошенные тени. До Руднева доносились испуганные крики обывателей и командные окрики полицейских. Потом к дому подъехали пожарный автомобиль и карета скорой помощи.

Дмитрий Николаевич сел и привалился спиной к балюстраде. Всякие силы оставили его, и он почувствовал, что начинает проваливаться в сон. И в тот момент, когда он уже балансировал на грани яви и забытья, из тайных чертогов его памяти к нему вышли улыбающиеся мать и сестра. Матушка склонилась над ним, протянула полупрозрачную руку и нежно коснулась ею его щеки.

Руднев понимал, что грезит, что он один на крыше, а щеку ему холодит стекавшая с мокрых волос вода, но он всем сердцем желал, чтобы видение не покидало его как можно дольше.

– Матушка… – прошептал он.

– Митенька, – прошелестел почти забытый им голос. – Все будет хорошо, родной мой… Теперь уж все закончилось…

И призраки растаяли, оставив в душе Руднева свет и покой. А еще через мгновение Руднева вывел из забытья уже вполне реальный, зовущий его голос:

– Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Wo seid ihr?! Redet mit mir! (нем. Где вы? Отзовитесь же!)

– Я здесь… – прошептал Руднев, не имея сил откликнуться громче, но не сомневаясь, что теперь уж он обязательно будет найден и ему помогут.

Прошло еще несколько секунд, и на крышу выбежал Белецкий.

– Здесь!.. Живой! – крикнул он кому-то, кто поднимался за ним следом, и бросился к Дмитрию Николаевичу.

Глядя через плечо склонившегося над ним Белецкого, Руднев увидел, как в двери чердака появилась плотная приземистая фигура Терентьева. Едва державшийся на ногах чиновник особых поручений тяжело опирался о плечо Савушкина и шатался, но голос его был, как всегда, зычен:

– Мы уж охрипли орать вам, Руднев! А вы тут звездами любуетесь?!

Белецкий принялся перевязывать прострелянное плечо Дмитрия Николаевича оторванной от своей рубашки полосой.

– Все!.. Все будет хорошо, Дмитрий Николаевич, – сбивчиво проговорил он. – Теперь уж все закончилось!

– Все закончилось… – эхом повторил Руднев и потерял сознание.