Дмитрий Николаевич мелкими перебежками отступал вниз по парадной лестнице своего особняка, а настырный Белецкий шел за ним по пятам и настойчиво требовал прекратить манкировать проблему с заказом на двойной портрет по мотивам Шекспировской «Бури».

– Дмитрий Николаевич, коли вы не желаете браться за эту работу, следует объявить об этом заказчику. Тянуть время – это неприемлемое решение! – назидательно твердил Белецкий.

– А по мне, так вполне себе приемлемое! – возразил Руднев.

– Дмитрий Николаевич, еще неделю я смогу ссылаться на то, что вы больны. А что я дальше скажу?

– Скажи, что я умер!

– Это не смешно!

– Ну хорошо, Белецкий! Что ты предлагаешь?

– Нужно написать письмо с извинениями и заверениями в глубоком почтении…

– Отличная идея! Вот и напиши! Ты же секретарь!

– Дмитрий Николаевич, мои обязанности секретаря предусматривают исключительно ведение вашей деловой переписки, а личную уж извольте вести сами!

– Нет тут ничего личного, Белецкий! Да и не могу я сам написать! Доктор велел мне руку щадить.

– О! Вы, никак, стали придерживаться врачебных предписаний? Тогда соблаговолите объяснить, почему ваша рука не на перевязи?

– Потому что я иду с визитом, а щеголять повязкой ça ne se fait pas (фр. не подобает).

У Белецкого наверняка бы нашлось что сказать и про визит, и про правила хорошего тона, но тут Господь Бог послал Дмитрию Николаевичу спасение от затянувшихся нравоучений, явив свою милость в лице кабинетского регистратора Савелия Галактионовича Савушкина, три дня как переведенного из младших делопроизводителей в просто делопроизводители.

Внеочередное повышение в должности Савушкину выхлопотал Терентьев, особо отметив в своем рапорте, что проявленные его помощником сообразительность и храбрость не только способствовали разоблачению и обезвреживанию убийцы, но и спасли жизни чиновника особых поручений сыскного управления и двух гражданских лиц. Ходатайство было удовлетворено, а сверх того, Савелию Галактионовичу выдали премию в размере пяти рублей, на которые тот выправил себе новый костюм.

Сам же Савушкин героем себя не считал, а напротив, переживал из-за обнаруженной им в себе нехватки смелости. Вывод этот Савелий Галактионович сделал на том основании, что уж очень ему было страшно, когда он шел по карнизу шириной в полпяди на высоте четвертого этажа, пробираясь к окну Анатолия Витальевича от окна соседней квартиры.

Своим смущением Савушкин в порыве доверительной откровенности поделился с Белецким, и тот высказал молодому человеку мнение, что закалке душевной стойкости значительно способствует укрепление тела, и предложил обучить Савелия Галактионовича собственной системе физических упражнений, которая способствовала развитию силы и ловкости, а также оттачивала боевые навыки. Савушкин принял предложение с восторгом и благодарностью. А что до Белецкого, тот был рад получить Савелия Галактионовича в ученики, во-первых, потому что симпатизировал молодому сыщику, а во-вторых, потому что занятия с Савушкиным заменяли ему привычные тренировки с Дмитрием Николаевичем, которые пришлось отложить на то время, пока у Руднева не заживет простреленное плечо.

Времени на занятия, однако, у Савушкина на поверку оказалось немного. Сперва он дневал и ночевал в больнице, куда угодили после памятной ночи Терентьев и Руднев и откуда оба, тяготясь больничными стенами, уже на третий день сбежали долечиваться домой. После метался челноком между квартирой надворного советника и управлением, поскольку неспособный в первые дни добраться до конторы Анатолий Витальевич тем не менее желал самолично и в кратчайшие сроки по всей форме завершить дело Старина. Ну, а уж когда Терентьев вернулся к обычному для себя распорядку службы, Савелию Галактионовичу стало некогда не то что брать уроки, но и поспать-то не всегда удавалось.

Сегодня же у Савушкина выдались свободные полтора часа, поскольку Терентьев вместе с начальником сыскного управления уехал на отчет к обер-полицмейстеру и паче чаяния никаких заданий своему помощнику не оставил. Воспользовавшись редкой возможностью, Савелий Галактионович примчался на Пречистенку и был крайне разочарован, столкнувшись с Белецким и Рудневым при входе.

– Извините, я, кажется, не вовремя, – расстроено промямлил делопроизводитель. – Вы, господа, я вижу, уходить собрались…

– Нет-нет! – поспешил успокоить Савушкина Дмитрий Николаевич. – Ухожу только я, а Белецкий как раз вас дожидается!

И, прежде чем Белецкий успел что-либо возразить, Руднев проскользнул мимо просиявшего молодого человека и выскочил за дверь.

Через полчаса Дмитрий Николаевич поднимался по изысканной лестнице особняка Миндовского, а сопровождавший его господин Золотцев взахлеб рассказывал накопившиеся с их последней встречи новости, перескакивая с предмета на предмет и нимало не заботясь тем фактом, что собеседник его до этих новостей не имеет никакого интереса.

– Их яснословие очень вас ждать изволили, – заговорщически прошептал фамильяр Дмитрию Николаевичу в самое ухо и впихнул того в гостиную.

Прекрасная ворожея расположилась среди бесчисленных подушек на просторном, обитом цветастым шелком восточном диване и небрежно поигрывала алой атласной кистью, украшавшей расшитый райскими птицами полог. Одета Флора была в просторный белоснежный хитон, кокетливо поддернутый подол которого открывал изящные ножки в золотистых сандалиях. Точеные обнаженные руки женщины унизывали тяжелые золотые браслеты. Затейливую античную прическу венчала жемчужная тиара.

Несмотря на многообещающее заверение Иннокентия Федоровича, последняя дельфийская пифия встретила Руднева нарочито холодно. Она скользнула по Дмитрию Николаевичу безразличным взглядом и равнодушно произнесла:

– Я не ожидала вашего визита, господин Руднев… У вас ко мне какое-то дело?

Обескураженный таким приемом, Дмитрий Николаевич несколько растерялся.

– Я желал видеть вас, сударыня, – ответил он и хотел поцеловать Флоре руку, но та демонстративно убрала ее.

– Ваше желание исполнилось, сударь. Вы меня увидели. Не смею вас более задерживать.

Дмитрий Николаевич отступил на шаг и сдержанно спросил:

– Я имел неосторожность чем-то обидеть вас, Флора?

Женщина вскинула прекрасную голову, ее восхитительные бархатные глаза гневно вспыхнули.

– И вы еще спрашиваете?! – воскликнула она. – Вы пропали на две недели! Ни визитов, ни писем, ничего! А теперь являетесь как ни в чем не бывало!

– Я посылал вам цветы! – попытался оправдаться Руднев.

– Ах, конечно! Вы посылали цветы! Они как нельзя лучше подчеркивали ваше равнодушие!

– Сударыня, мое чувство к вам уж никак нельзя назвать «равнодушием»!

– Тогда отчего же вы не давали о себе знать все это время?!

– Я не имел возможности!

– Надо же! Не имели возможности? Что же вам препятствовало? Вернее, кто? Отвечайте, Руднев, кто она?!

Поняв, что Флора ревнует, Дмитрий Николаевич улыбнулся.

– Вы еще и смеетесь! – вконец распалилась пифия. – Я требую ответа, сударь! Она знатна? Хороша собой? Блондинка? Признавайтесь, какая она?

– Свинцовая.

Пифия замерла, а после, когда до нее дошел смысл сказанного, порывисто вскочила.

– Боже мой! – дрогнувшим голосом проговорила она. – Вы были ранены?

– Имел неосторожность.

– Но почему вы не сообщили мне?

– Я не посмел тревожить вас подобными пустяками.

– Я бы пришла!.. Я бы заботилась о вас!

– Вот уж нет! Этого бы я вам не позволил! Не желаю, чтобы вы видели меня больным!

Руднев взял взволнованную пифию за руку, усадил обратно на диван и сам сел рядом.

– Мне нужно сказать вам важную вещь, сударыня, – заговорил он, серьезно и проникновенно глядя Флоре в глаза. – Это касается вашей сестры и вашей подруги. Человек, который их убил, мертв. Земного суда он избежал, но теперь предстал перед куда более суровым судьей.

– Мертв?.. Вы его убили?

– Он сам себя убил… Но это не все, что я хотел вам рассказать. Вы должны знать, что этого человека подтолкнул к злодейству мой поступок, совершенный много лет назад. Так что в какой-то мере я несу ответственность за гибель ваших близких…

Флора приложила палец к губам Руднева.

– Нет! – вымолвила она, печально качнув головой. – Нет, Дмитрий Николаевич! Замолчите… Не берите на себя чужие грехи… Вам и своих хватает!.. И отпустите, наконец, свои тяжелые воспоминания. Прошлое нужно оставлять в прошлом, а жить нынешним и уповать на будущее… Хотите узнать свое будущее?

– Не хочу!

– Неужели у вас нет вопроса, который бы вы хотели задать оракулу?

Руднев улыбнулся.

– Есть, но, боюсь, ответа мне не получить.

Флора помолчала, потом решительно встала и потянула Дмитрия Николаевича за собой.

– Я знаю ваш вопрос. Идемте.

Пифия провела Руднева в будуар и указала на лежащую на туалетном столике Библию в потемневшем кожаном переплете и заложенную костяной закладкой.

– Вот, – сказала она. – Вот он, ответ.

Дмитрий Николаевич взял книгу в руки.

– Это и есть ваш оракул? – удивленно спросил он, перелистывая пожелтевшие страницы.

– Да, – ответила Пифия. – Задайте вопрос, Дмитрий Николаевич.

– Как это работает?

Пифия вздохнула.

– Это единственный вопрос, который вас интересует, сударь?.. Что ж… Приложите руку к странице, ту, что без перчатки.

Руднев повиновался, и через четверть минуты на странице под его ладонью проступили блеклые греческие письмена.

– Это симпатические чернила! – изумленно произнес он. – Они проявляются от тепла.

– Абсолютно верно, Дмитрий Николаевич. Видимо, один из монахов обители Осиос-Лукас, при которой состоял наш приют, писал стихи. Это были светские стихи, греховные для принявшего постриг. И он вписывал их симпатическими чернилами в Святое Писание. Калисто случайно обнаружила это, когда мы с ней из любопытства пробрались в ризницу.

Дмитрий Николаевич пролистнул страницы и обнаружил несколько заломленных с одного угла листов.

– Для получения пророчества вы открываете книгу случайным образом, не так ли? – спросил он и приложил руку к странице с заломом.

На старой бумаге проступило: «…Волей богов… Вмешается опаленная рука… Десять остальных… Ты есть всему причина… Явится в минуту горя…» Начертание букв этих надписей хоть и походило на другие тайные письмена, было заметно менее архаичным.

– Книга открывается мне на той странице, на которой угодно оракулу.

Руднев поднял на Флору удивленный взгляд.

– Сударыня, но вы же сами все понимаете про симпатические чернила! Здесь нет никакой магии! Надписи становятся видны под любой рукой!

– Надписи да, – улыбнулась последняя из рода дельфийских пифий, – но только мне открываются прорицания. Оракул – не сама книга, Дмитрий Николаевич. Оракул – тайная вселенская мудрость, вещающая через нее. Задайте вопрос, сударь! Ну же!

– Помилуйте, сударыня! Я не знаю, о чем спрашивать тайную вселенскую мудрость!

– Не смейтесь! Спросите! Неужели у вас нет вопроса, на который бы вам хотелось получить ответ высшего разума?

Дмитрий Николаевич задумался и с улыбкой спросил:

– В чем смысл жизни?

Пифия пролистнула книгу, позволив ей открыться произвольно, и возложила на страницу свою тонкую изящную руку.

Постепенно под ее рукой проступили буквы, и Дмитрий Николаевич прочел:

«…Тогда в свой срок постигнет жизни суть,

Познав любовь

И матери, и женщины, и друга…»

23.07.2021