На выполнение поручения Дмитрия Николаевича Белецкому потребовалось около трех часов. За это время он доподлинно выяснил, что журналиста всякий раз сопровождал фотограф, неприметный очкастый господин неопределенного возраста, с густой седоватой шевелюрой и с бородой и усами той же масти. Большего никто из свидетелей сказать о фотографе ничего не смог, да и в принципе о факте его существования они вспоминали лишь после подсказки Белецкого. Зато фамильяр их яснословия упростил Белецкому задачу, охотно и многословно поведав, что соседей у Агаты не было. Ему – Золотцеву – специально было велено выбрать такую квартиру, чтобы избежать любопытных глаз, которые могли бы заметить визиты пифии к убогой сестре-близнецу и раскрыть таким образом тщательно хранимый Флорой секрет.

Из дома пифии Белецкий отзвонился Рудневу с докладом, и по тону, которым Дмитрий Николаевич велел ему возвращаться, он понял, что головоломка у того наконец сложилась.

Дмитрий Николаевич ожидал Белецкого едва ли не со шляпой в руке.

– Я вызвал Анатолия Витальевича, он должен вот-вот приехать, – сказал он, кратко изложив другу свои выводы о личности преступника.

Выводы эти Белецкого ошеломили.

– Вы назвали его Анатолию Витальевичу? – встревоженно спросил Белецкий.

Руднев растерянно замер.

– Нет, – сказал Дмитрий Николаевич, и на лице его отразились самые дурные предчувствия, – я по привычке23 говорил без подробностей.

– Подождите волноваться! – поспешил успокоить друга Белецкий. – Анатолий Витальевич выйдет из дверей сыскного управления, сядет в экипаж и доедет сюда. Что может случиться с ним за это время?

В ответ на риторический вопрос Белецкого раздался телефонный звонок.

Получив сообщение от Руднева, Анатолий Витальевич волнения не испытал, а напротив, почувствовал вдруг, как болезненная гнетущая тревога с него спала, уступив место привычной профессиональной собранности.

– Я уезжаю, – предупредил он, заглянув в дежурку, и строго повелел: – Быть на телефоне безотлучно.

Терентьев вышел на улицу и оглянулся в надежде увидеть извозчика. Можно было, конечно, приказать заложить казенный экипаж, но это бы оказалось дольше.

Как и следовало ожидать, в это время переулок был пуст, так что Анатолий Витальевич решил дойти до Тверской, где жизнь не замирала до глубокой ночи. Скорым энергичным шагом он направился вдоль переулка.

Едва надворный советник миновал арку соседнего от конторы здания, как его окликнули в спину.

– Добрый вечер, Анатолий Витальевич!

Терентьев резко обернулся, почувствовав пробежавший по спине неприятный холодок.

Перед ним стоял и приветливо улыбался Вениамин Юрьевич Старин.

Анатолию Витальевичу впору было бы удивиться, но вместо этого он испытал то, что ощущает человек, столкнувшийся наконец лицом к лицу с напастью, которую ожидал, но сути которой до того момента не ведал. Напряжение от опасности смешалось в нем со спокойной уверенностью, порожденной появившейся определенностью.

Анатолий Витальевич точно знал, что перед ним стоит убийца.

Старин считал прозрение надворного советника, и улыбка медленно сошла с его лица, сменившись выражением холодной злой насмешки.

– Душный вечер, не правда ли? – спросил он. – Не иначе, гроза будет. Как вы думаете, господин надворный советник?

– Я думаю пристрелить вас, Старин, – голосом, странным даже для него самого, ответил Терентьев.

В его голове в этот момент отчетливо всплыло воспоминание о разговоре, произошедшем несколько дней назад в квартире бывшего анархиста Рыбинского.

– Вы убили Филиппа Ивановича, потому что он заговорил об английской традиции фотографировать мертвых, и потому что вы когда-то рассказали ему, что учились фотографии в Манчестере… Он однажды мне об этом обмолвился… Вы боялись, что он догадается, – произнес Терентьев без малейшего сомнения.

Рыбинский отрицательно качнул головой.

– Не совсем так. Я убил бы его в любом случае, потому что того требовали правила игры. Но вы правы, его неуместные откровения послужили дополнительным поводом.

Терентьев неторопливо вынул из кармана «Смит-Вессон» и навел на Старина. Тот поднял руки.

– Станете стрелять безоружного? – с усмешкой спросил фотограф.

– Стану, – ровно ответил чиновник особых поручений.

Он бы и впрямь дернул курок, но в этот момент Вениамин Юрьевич сделал едва различимое движение рукой, и в его ладони оказалось свинцовое гасило, которое он молниеносно метнул в голову Анатолия Витальевича. Увернуться тот не успел и, оглушенный тяжелым ударом, рухнул на мостовую.

Белецкий снял трубку, назвался и тут же закаменел лицом.

Несколько секунд он слушал, а после передал трубку Рудневу, отрывисто произнеся:

– Это он…

Дмитрий Николаевич помедлил одно мгновение, глубоко вдохнул и спокойно произнес:

– Я слушаю вас, Вениамин Юрьевич.

Естественность и будничность, с которыми прозвучала эта фраза, похоже, сбили Старина с толку. Так или иначе, он несколько секунд молчал, а потом спросил:

– Вы знаете, почему я вам звоню?

– Догадываюсь, – сохраняя невозмутимость, ответил Руднев.

Голос в трубке снова смолк, и только шелест и треск телефонной линии царапали Дмитрию Николаевичу натянутые до предела нервы.

– Терентьев у меня, – сообщил наконец Старин.

– Где?

– У него в квартире.

– Каковы ваши требования?

Стоическая выдержка собеседника начала выводить Вениамина Юрьевича из себя.

– Вы, кажется, не понимаете серьезности ситуации! – прикрикнул он на Дмитрия Николаевича.

– Так разъясните, – отчеканил Руднев, нимало не меняя ровности голоса.

Он услышал, как Старин несколько раз судорожно вздохнул, очевидно, стремясь вернуть себе самообладание, и то, как Вениамин Юрьевич после заговорил, свидетельствовало о том, что ему удалось в этом преуспеть.

– Вы должны в течение пяти минут выйти из дома и сесть в ожидающий вас у подъезда экипаж…

– Я должен быть один?

– Нет. С вами должен быть Белецкий. Он тоже причастен… Итак, вы должны сесть в экипаж. Он отвезет вас ко мне. Из вашего дома никто не должен выходить до утра. Все двери и окна под наблюдением. Приехав в Воротниковский, вы должны подняться в квартиру Терентьева. Никого, кроме вас двоих, быть не должно. И вы должны быть безоружны… Имейте в виду, что если вы попытаетесь нарушить хотя бы одно из моих условий, я немедленно убью Анатолия Витальевича… Тоже произойдет, если я заподозрю, что вы привлекли полицию… Почему вы молчите, Руднев?

– Потому что слушаю вас, Старин… Это все?

– Да!

На этом разговор прервался.

Дмитрий Николаевич повесил трубку и все тем же бесстрастным тоном коротко изложил Белецкому суть требований Старина.

– Он блефует! – высказал предположение Белецкий.

– Может, да, а может, и нет или по крайней мере не во всем, – ответил Руднев.

– Нужно предупредить полицию!

– А если они сделают какой-нибудь опрометчивый шаг? Старин знает, как определить полицейскую операцию. На такой риск идти нельзя.

Дмитрий Николаевич подошел к окну и отдернул край портьеры.

– Нас ждет экипаж… – констатировал он. – Едем, Белецкий. Оружие оставляем.

Извозчик приветствовал ночных седоков неожиданным замечанием:

– Коли позволите, вашества, то я вам так скажу… Вы для тех гостей, в которые собралися, уж больно трезвые. Может, вас куды завесть, чтобы вы градус-то с сотоварищами своими выровняли? Оне-то уж, по всему видать, давно праздновать принялися.

На последующие аккуратные расспросы Ванька поведал, что на углу Тверской улицы и Гнездниковского переулка посадил к себе двух изрядно подгулявших прилично одетых господ. Один из них пьяно балагурил заплетающимся языком и, спотыкаясь, волок на себе своего товарища, хоть и куда более крепкого на вид, но упившегося и вовсе до бесчувствия и даже что разбившего себе башку через такое свое расслабленное состояние. Тот, что был трезвее, повелел отвезти их по адресу в Воротниковском переулке и уже на месте остановил извозчика у черного входа, пошутив, что, дескать, через подъезд идти никак нельзя, поскольку сволочь-дворник обязательно наябедничает супружнице его собутыльника, нынче отсутствующей по причине отъезда в провинцию к тетке. Извозчик, ясно дело, вошел в положение и даже помог дотащить пьяницу до квартиры. А после довез благодушного балагура до расположенной на соседней улице почтовой конторы, где дозволялось пользоваться телефоном в ночное время, чтобы тот, по его словам, вызвонил друзей и пригласил продолжить празднование большим составом. Ваньке же щедрый господин дал аж цельный рубь и велел этих самых друзей в лучшем виде доставить с Пречистенки.

Таким образом в отношении Терентьева слова Старина подтверждались, и друзьям оставалось лишь надеяться, что Анатолий Витальевич был еще жив и пострадал несильно.

По пустой Москве подгоняемый Рудневым извозчик довез их до Воротниковского переулка за четверть часа.

Подходя к подъезду, друзья обратили внимание, что в окнах Терентьевской гостиной виден приглушенный свет. В двух других комнатах – в кабинете и в спальне, а также в окне кухни было темно. Анатолий Витальевич проживал один на холостяцкую ногу. Кухарка приходила к нему только днем. И у Руднева мелькнула мысль, что добрую женщину сберег Бог: живи она при надворном советнике, наверняка пополнила бы собой список умерщвленных Стариным свидетелей.

Друзья незамеченными прошли мимо спящего в своей коморке дворника и стали подниматься в квартиру Терентьева. Когда они достигли второго этажа, дверь подъезда хлопнула, и кто-то побежал вверх по лестнице. Руднев с Белецким отступили в глубину квартирного тамбура и затаились. Через минуту неизвестный был уже рядом с ними, и они разом признали в нем Савушкина.

После того, как Белецкий затолкал Савелия Галактионовича в темноту тамбура, поплатившись за это прокушенной рукой, Руднев в двух словах объяснил младшему помощнику ситуацию.

– Чего ж мы стоим?! – в отчаянии зашептал Савушкин и попытался дернуться к лестнице, но стальная рука Белецкого ухватила его за шиворот и снова швырнула в угол. – Он же убьет Анатолия Витальевича!

– Он его еще вернее убьет, если мы не станем соблюдать его условий! – осадил молодого человека Руднев. – Вы должны оставаться здесь, Савушкин, и ни в коем случае не выдавать своего присутствия!

– Но!..

– Никаких «но»! Без моего дозволения с места не сходить! – свирепо пресек препирательства Дмитрий Николаевич, и Савушкин притих.

Оставив Савелия Галактионовича томиться неизвестностью на втором этаже, Руднев и Белецкий поднялись на четвертый.

Дверь в квартиру Терентьева была слегка приоткрыта, и они вошли.

Пройдя темную прихожую, друзья оказались в гостиной, освещенной мягким теплым светом настольной лампы с охрового цвета абажуром.

Анатолий Витальевич, обмякший и не подающий признаков жизни, сидел привязанный к стоящему посреди комнаты стулу. Надворный советник был без пиджака и с оборванным рукавом рубашки на правой руке, которая бессильно свисала и была глубоко изрезана вдоль от сгиба локтя до запястья. Из вскрытых вен сочилась кровь, тонким ручейком стекала по ладони и пальцам и капала в подставленную на полу хрустальную фруктовницу на высокой ножке.

Белецкий сразу же шагнул к надворному советнику и, нащупав у того пульс, сообщил:

– Живой, но крови потерял много, и голова разбита.

Руднев тем временем стоял неподвижно и напряженно прислушивался.

Белецкий сдернул с себя галстук и перетянул Анатолию Витальевичу руку выше локтя. Кровотечение сразу унялось.

Тут раздался звук захлопнувшейся входной двери, и из темноты прихожей в гостиную вошел Старин.

– Теперь отойдите от него, Белецкий! – резко приказал Вениамин Юрьевич. – Ваша забота трогательна, но абсолютно бессмысленна. Все равно он умрет, равно как и вы.

Старин остановился в дверях гостиной и продемонстрировал зажатую в руке жестяную банку.

– Знаете, что это? – спросил он.

– Предполагаю, что гелигнит, – ответил Руднев, придвинувшись ближе к Терентьеву и Белецкому, продолжавшему, несмотря на требования Старина, хлопотать над Анатолием Витальевичем.

– Верно, – согласился фотограф, – это гремучий студень. Если банка упадет на пол, квартира взлетит на воздух.

– Ваше предупреждение понятно, – произнес Дмитрий Николаевич, – можете переходить к сути.

В глазах Старина мелькнуло с трудом сдерживаемое бешенство. Было очевидно, что железная выдержка и надменное превосходство, демонстрируемые Рудневым, ломают его сценарий.

Несколько секунд он боролся со своими эмоциями и, взяв их наконец под контроль, приказал:

– Сбросьте пиджаки, господа!

Руднев с Белецким сняли пиджаки и откинули в угол.

– Карманы! Брючины! Руднев, снимите галстук!

Друзья послушно вывернули карманы и подняли брючины, демонстрируя отсутствие скрытых ножен или кобуры. Дмитрий Николаевич стянул с шеи галстук, демонстративно смял в руке и кинул к пиджаку.

Старин удовлетворенно хмыкнул.

– Приятно иметь дело с порядочными людьми, – заявил он и, указав на Анатолия Витальевича, спросил. – Вы узнали сюжет, Дмитрий Николаевич? К сожалению, у меня не было времени обставить все на должном уровне.

– Это моя картина «Сэр Персеваль и Святой Грааль», – высказал предположение Руднев.

– Точно!.. Давно хотел спросить вас, Дмитрий Николаевич, откуда взялась эта ересь с кровью рыцаря вместо крови Христовой? Сами придумали?

– Нет, – ответил Руднев и неспешно изложил: – Жил в тринадцатом веке французский монах, Изоре из Шинона. Он был большим знатоком куртуазного эпоса и переписал на библейский лад легенды о короле Артуре. Инквизиция признала брата Изоре еретиком и сожгла на костре вместе с трудами, но кое-что дошло до наших дней. Я объединил идеи мятежного монаха о святом причастии кровью раненого доблестного рыцаря с канонической версией легенды о сэре Персевале…

– Хватит! – прервал Вениамин Юрьевич. – Не пытайтесь тянуть время, Руднев! Слушайте меня! Пора завершать наше дело, господа. Поскольку ни у кого из вас не будет возможности узнать, чем все кончится, я расскажу. Завтра в квартире надворного советника Анатолия Витальевича Терентьева будут обнаружены три трупа. Его самого найдут истекшим кровью и изображавшим персонажа картины господина Руднева. Второй труп, как вы, надеюсь, уже догадались, будет ваш, Дмитрий Николаевич. Вы повеситесь, терзаемый угрызениями совести, оставив записку, в которой расскажете, как убивали людей и создавали из тел живописные шедевры… Вот уж Савушкин порадуется своей прозорливости!.. Ну а вы, Белецкий, будете застрелены вашим другом при попытке его остановить… Это тоже будет в его записке… Как вам такая история?

– Натянуто, – поморщился Руднев. – Если у меня есть пистолет, чтобы пристрелить Белецкого, разве бы я стал вешаться? Я бы пустил себе пулю в висок.

– Согласен, – признал Старин, – тут есть определенная накладка. Но я хочу, чтобы вы умерли позорной смертью…

– И насчет записки я не уверен, – с наигранным равнодушием продолжил критиковать Руднев. – Я не стану ее писать.

– Ничего, я сам напишу, – заверил Вениамин Юрьевич. – Вы же видели, как умело я подделываю ваш почерк.

– А с чего вы вообще взяли, Старин, что мы позволим разделаться с нами по вашей задумке? Желаете нас убить, взрывайте свою адскую смесь или попробуйте нас перестрелять. Уж в петлю я точно по вашему приказу не полезу.

– Еще ка-ак полезете, – протянул Вениамин Юрьевич и кивнул в сторону буфета. – Взгляните там, на полке.

Дмитрий Николаевич послушался и обнаружил среди фарфоровых чашек несколько фотографий.

Руднев взглянул на них, и сердце у него оборвалось.

– Что это? – спросил он, нечеловеческим усилием воли сохраняя невозмутимый тон.

– Это фотографии спальни и будуара мадмуазель Флоры. Разве вы не узнали? Я сделал их, пробравшись вчера к ней в дом и выбравшись оттуда совершенно незамеченным. Покойная Калисто научила, как это сделать, а я научил еще кое-кого из Хитровских знакомых – Правдолюба Безжалостного, на тот случай, если со мной что-нибудь случится… Надеюсь, вы все поняли, Дмитрий Николаевич?.. Так что? Полезете в петлю?

Руднев еще раз пересмотрел фотографии, помолчал, бросил короткий взгляд на Белецкого, а потом заговорил тихо и с расстановкой:

– Старин, я не имею понятия, в чем причина вашей ненависти ко мне, но готов допустить, что у вас есть все основания желать моей смерти. Вот только зачем же вмешивать в наши счеты третьих лиц? Отпустите моих друзей, и выясним наши отношения один на один, как это пристало делать мужчинам.

Старин хохотнул.

– Я не намерен вступать с вами в переговоры, Руднев. Тем более что и Терентьев, и Белецкий вовсе не невинные жертвы. Их вина не многим меньше вашей!.. Эй, Белецкий, вам с вашим ростом будет проще подвесить петлю.

С этими словами Вениамин Юрьевич вынул из-за пазухи веревку и кинул в руки Белецкому.

– Не вздумайте дурить, Фридрих Карлович! Мне известно…

Договорить Вениамин Юрьевич не успел.

Приоткрытое по причине жары окно распахнулось, и через него, сорвав портьеру, в гостиную ввалился Савушкин.

– Стоять! Полиция! – проорал Савелий Галактионович.

Старин на мгновенье оторопел, и этим его замешательством не преминул воспользоваться Белецкий. Одним стремительным броском он оказался возле убийцы и стиснул его руку, держащую взрывчатку. Опомнившийся Старин разжал пальцы. Белецкий был вынужден отпустить противника, чтобы успеть поймать жестянку с гремучим студнем, не дав ему сдетонировать.

Старин тут же кинулся ко входной двери и молниеносно исчез за ней. Следом за ним бросился Руднев и увидел, что Вениамин Юрьевич побежал вверх по лестнице.

Добежав до конца пролета, Старин быстро вынул что-то из кармана и швырнул в сторону Терентьевской квартиры. Руднев инстинктивно бросился на пол. За его спиной грохнуло, и Дмитрия Николаевича обдало градом осыпавшейся известки и отбитого кирпича. Однако он успел заметить, что взрыв был не таким уж сильным, как он ожидал. Думать о судьбе тех, кто оставался в квартире с заваленным теперь входом, он себе не позволил.

Вскочив на ноги, Руднев метнулся вслед за Стариным. Убийца опережал Дмитрия Николаевича уже больше, чем на пролет.

Отталкиваясь от перил, Руднев мчался, перескакивая через ступени, а в голове его крутилась злая мысль, что дальше крыши Старину теперь не убежать.

Дмитрий Николаевич выскочил на лестничную площадку между четвертым и пятым – последним – этажом, и тут сверху раздался выстрел. Руднева ударило справа повыше ключицы и швырнуло в стену. На несколько секунд мир провалился в серое марево, а когда вновь вынырнул из него, топот ног Старина слышался еще на полпролета выше.

– Скверно… – прошептал Дмитрий Николаевич, нащупывая на рубашке горячее липкое пятно.

Он снова побежал наверх.

Шаги Старина затихли.

Руднев гулко ударил по перилам, в ответ рявкнул выстрел.

– Второй, – прошептал Дмитрий Николаевич и крикнул. – Старин, стойте!

Прозвучали еще два выстрела.

– Третий. Четвертый, – отсчитал Руднев, преодолевая очередной пролет и сдергивая на ходу жилет.

Скрипнула чердачная дверь. Дмитрий Николаевич притормозил у последнего поворота лестницы и швырнул жилет вперед себя. Старин снова выстрелил.

– Пятый.

Руднев не знал, сколько выстрелов еще оставалось. Один. Три. А может, и все семь. Но тут все решилось само собой. Он отчетливо услышал характерный щелчок. Оружие убийцы дало осечку. Щелчок повторился снова и снова. Старин глухо выругался, чердачная дверь хлопнула, а после где-то над головой Руднева заскрипели ступени.

Более не скрываясь, Дмитрий Николаевич преодолел последний лестничный пролет, проскочил на чердак и по хлипкой деревянной лестнице без перил выбрался на крышу.

В этот же момент, словно по команде высшей канцелярии, небо расколола молния, загрохотал гром и хлынул проливной дождь.