Савушкин притих в своем углу, словно мышь под веником, боясь шевельнуться и дыша в полвдоха.

В конторе на тот момент кроме младшего делопроизводителя оставались только трое дежурных, звеневших чайными стаканами где-то в присутствии, и Анатолий Витальевич, ссутулившийся над своим столом, где были разложены документы по делу безумного живописца. Чиновник особых поручений методично пересматривал их, раскладывал и так и сяк, время от времени что-то бормотал и делал пометки в блокноте.

Последние три дня Савелий Галактионович был при начальнике неотлучно, стараясь с полувзгляда угадывать всякое его поручение, снося вспышки беспричинного гнева и подсовывая забывшему про сон и еду начальству чай с булками из ближайшей пекарни. Он видел, как Анатолий Витальевич в лютой осатанелости допрашивал осведомителей, как иступлено орал за нерасторопность на падающих с ног от усталости городовых и как плакал над прозекторским рапортом, составленным тем самым анатомом Божедомского морга, которого Дягелев прочил себе в помощники, и которого ускоренной процедурой назначили на должность судебно-медицинского эксперта в ведомстве московского сыскного управления.

Тогда-то только Савушкин внезапно осознал, что Анатолий Витальевич, видевшийся ему до этого мифическим Самсоном или Ахиллом, на самом деле человек. Человек, который глубоко и болезненно переживает гибель друга и терзается чувством неискупимой вины за случившееся несчастье. Но, как ни странно, рухнувшая иллюзия о героической сущности надворного советника, лишь укрепила в душе Савелия Галактионовича уважение и обожание к Анатолию Витальевичу.

После похорон, вроде как немного успокоившись, Терентьев зарылся в документы и не отрывался от них уже несколько часов, снова и снова перечитывая дело с самого начала, от буквы до буквы. Савушкин понимал, что надворный советник надеется найти какую-нибудь зацепку, пропущенную ими ранее, какую-нибудь ускользнувшую от внимания сыщиков мелочь, способную навести дознание на след злодея.

Сам Савелий Галактионович все эти три дня как-то о деле и не думал, а лишь горевал из-за смерти Филиппа Ивановича и волновался за Анатолия Витальевича. Теперь же сыскной азарт к нему вернулся, и он вспомнил про купленный каталог европейских картинных галерей. Очевидно, что первоначальный его план сопоставить географию нахождения прообразов страшных шедевров с отметками в паспорте Правдолюба Безжалостного, утратил свой смысл, но шанс выявить какую-нибудь закономерность, определяющую выбор картин и тем самым дававшую намек на личность преступника, оставался.

Савушкин осторожно выдвинул ящик, вынул оттуда неподъемный талмуд и уложил его перед собой, уперев в стопку папок. Не выдержав веса справочника, бумаги сдвинулись, и книга с грохотом рухнула на стол.

Видать и впрямь позабывший о присутствии своего помощника в кабинете, Анатолий Витальевич подскочил от неожиданного звука.

– Савушкин! Вы меня заикой сделаете! – рявкнул он. – Чем вы там заняты?!.. И вообще! Какого черта вы еще в конторе?

– Простите, ваше высокоблагородие… – смущенно пробормотал Савелий Галактионович. – Тут у меня каталог… Я хочу понять, как он картины выбирает… Помните, вы говорили?..

Надворный советник сдернул очки и сердито воззрился на Савелия Галактионовича, окончательно вогнав его в робость.

– Вы когда последний раз спали, Савушкин? – неожиданно спросил Терентьев.

– Не помню, – признался молодой человек.

– Оно и видно, – проворчал надворный советник. – Ну-ка, Савелий Галактионович, отправляйтесь-ка немедля домой!

– А вы?

– Савушкин! Не испытывайте моего терпения! Я сказал вам, марш домой спать! Можете на сон грядущий фолиант свой полистать. Ваши любимые психологи утверждают, что чтение на ночь мысли структурирует значительно. Глядишь, и в вашей голове ералаш уляжется… Пошли вон!

Младший делопроизводитель подхватил каталог и послушно поплелся на выход.

– Стойте! – неожиданно резко окликнул его Анатолий Витальевич. – Пешком не ходите, на извозчике поезжайте! Вот, возьмите двугривенный.

Надворный советник протянул своему помощнику пару монет.

– Да зачем? – Савушкин удивился не столько предложению начальства, сколько его встревоженному тону. – Мне тут недалеко… Я бегом…

– Когда же я научу вас, Савушкин, не обсуждать приказы старших по чину?! – возмутился Анатолий Витальевич. – Велено вам ехать извозчиком! Что непонятно? Книга тяжелая у вас. Процедура предусматривает в таких случаях выделять бюджет на доставку.

– Вы этот бюджет из своего кармана вынули, – заметил наблюдательный Савелий Галактионович.

– И вы мне сдобу тоже, чай, не от государственных щедрот носили, – парировал Терентьев. – Берите и поезжайте на извозчике. Это приказ, Савушкин!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Савелий Галактионович щелкнул каблуками, взял двугривенный и отправился прочь из конторы, таща подмышкой громоздкий справочник.

Почти всю дорогу от Гнездниковского переулка, куда был доставлен Терентьев, до Пречистенки Руднев с Белецким ехали молча. Погруженный в свои мысли Дмитрий Николаевич с каждой минутой становился все мрачнее и напряженнее, и когда он принялся барабанить пальцами по подлокотнику, Белецкий не выдержал и заговорил.

– Что вас беспокоит, Дмитрий Николаевич?

Руднев сделал нервный неопределенный жест.

– У меня такое чувство, словно я в жмурки играю, – ответил он. – Уж и ухватил кого-то, но понять не могу, кто это.

– Ухватили?

– Да, Белецкий! И от того, что он на расстоянии вытянутой руки, меня жуть берет!

– Дмитрий Николаевич, я метафоры ваши иной раз не понимаю! Вы хотите сказать, что вычислили убийцу?

Руднев немного помолчал, а потом ответил, очевидно, тщательно подбирая формулировку.

– Белецкий, я уверен, что имею на руках все куски головоломки. Или почти все! Осталось их только правильно сложить… Успеть сложить… Успеть прежде, чем снова произойдет непоправимое!

– Вы сказали, что у вас есть «почти все» куски головоломки, – бесстрастно и деловито произнес Белецкий. – Как я могу помочь вам собрать оставшиеся?

В это время они подъехали к Рудневскому особняку.

– Белецкий, мне нужно, чтобы ты прояснил два вопроса, – задумчиво ответил Дмитрий Николаевич, выходя из коляски.

– Первый, я полагаю, вы хотите знать, на какой машинке напечатана последняя записка? – высказал предположение Белецкий.

– Нет, это ты месяц выяснять будешь. В Москве слишком много пишущих машинок. Я хочу знать другое. Во-первых, кто проживает в квартирах, соседствующих с той, где жила Агата с нянькой. А, во-вторых, узнай, покойный Правдолюб приходил интервью брать один или с ним был кто-то еще. Спроси и в театре, и в Бахрушинской галерее, и у господина Золотцева поинтересуйся. Как что выяснишь, сразу сообщай мне и скорее возвращайся.

Белецкий коротко кивнул и уж было намеривался подать знак извозчику трогать, но Руднев его остановил.

– Белецкий, – натянуто произнес он, – будь осторожен!

Выпроводив Савушкина, Анатолий Витальевич кликнул дежурного, велел принести себе чаю и отчитал того за чрезмерно шумную болтовню, мешавшую ему работать. Расторопный малый молниеносно исполнил приказание их высокоблагородия и вместе с сотоварищами ушел в дежурку, откуда до начальственных ушей разговоры долететь не могли.

Терентьев остался один на один со своими мыслями. И мысли у надворного советника были тяжелые и муторные. Впервые за почти что четверть века, которые Анатолий Витальевич служил в полиции, он испытывал неодолимое желание оставить дело и передать его кому-нибудь другому. Терентьев не смел признаться в этом ни Кошко, ни Рудневу с Белецким, да и откровенность с самим собой позволил себе только теперь. В порыве этом он видел непростительную слабость и малодушие.

– Раскисли вы, господин надворный советник, разнюнились! – сердито пробормотал Анатолий Витальевич.

Он подошел к окну, долго возился со щеколдой и, наконец, распахнув створки, жадно вдохнул все еще душный и пыльный воздух. Вечерний зной сделался вязким и влажным, предвещая к ночи грозу.

Склонности к самокопанию Терентьев не имел, но осознание внезапно утраченной воли заставило его искать причину своей апатии. Было очевидно, что он до смерти устал, что душу ему изъела гибель Дягелева, что его тяготят отсутствие подвижек в расследовании и грозящая его друзьям неотступная опасность, незримая, но очевидная. Однако, перебрав все эти причины, Анатолий Витальевич понял, что дело не в них, а в том подозрении, что зародилось в нем еще тогда, когда балбес-Савушкин излагал свою теорию о виновности Руднева, и которое окончательно укрепилось после многократного пересмотра дела, коему он посвятил последние несколько часов.

Подозрение было зыбким, неконкретным и, пожалуй что даже фантомным, но тягостным и навязчивым. Все – и логика, и интуиция многоопытного сыщика – говорило Терентьеву о том, что преступником является человек из его близкого круга, посвященный как в подробности личной жизни его друзей, так и в ход расследования. Это был кто-то, кого он точно знал, кому, вероятно, доверял, с кем, возможно, говорил по душам, чью руку пожимал. Это подозрение, а вернее, теперь уже стойкая уверенность, выбивали чиновника особых поручений из колеи. Он отчаянно стремился разоблачить убийцу, но душа страшилась неминуемого удара, который нанесет ей осознание его наивной слепоты и обманутого доверия.

Анатолий Витальевич запер окно, вернулся к своему столу, глотнул остывшего чая, надел очки и принялся перечитывать записи в блокноте. Там между строк ему уже почти виделось имя убийцы, и он был полон непреклонной решимости наконец разглядеть его.

В этот момент зазвенел телефон. Терентьев снял трубку и услышал на другом конце голос Руднева.

– Анатолий Витальевич, немедленно приезжайте. Я знаю, кто он.

Добравшись домой, Савушкин строго и непреклонно выставил из своей комнаты хозяйку, и начал изыскания в малопонятных ему дебрях средневековой живописи.

Предмет этот оказался не таким уж простым и довольно многогранным. Помимо местонахождения музея, подноготной сюжета и автора, полотна характеризовались временем написания, стилем письма, вереницей законных и незаконных владельцев, оценочной стоимостью, количеством официальных копий и прочее, прочее, прочее.

Савелий Галактионович с похвальной методичностью рассортировывал все эти параметры, но никаких пересечений или закономерностей не находил. Он почти отчаялся и был уже готов оставить свою затею, но тут обратил внимание на перечень мастерских, делавших литографии интересующих его картин. Одно название повторялось во всех пяти случаях. И название это было ему знакомо.

Головокружительным вихрем в памяти младшего делопроизводителя промелькнули подробности дела, и он понял, что знает имя убийцы.

Задохнувшись от волнения, Савушкин бросился в находившуюся на углу его улицы аптеку, где, как ему было известно, имелся телефон. Поднятый с постели старик-фармацевт, поняв, что речь идет не о больном, жизненно нуждающемся в каком-то снадобье, сперва попытался выдворить Савушкина, но после нешуточная тревога молодого человека, а пуще того его уверенная настойчивость, подкрепленная демонстрацией полицейского билета, заставили аптекаря допустить Савелия Галактионовича до телефона.

Савушкина соединили с конторой. На его требование немедленно переговорить с Анатолием Витальевичем сонный дежурный ответил, что господин надворный советник еще час назад изволили уйти.

В квартире Терентьева телефона не было. Номера Руднева Савелий Галактионович не знал. Можно было, конечно, предупредить дежурного, но Савушкин прекрасно понимал, что указаниям младшего делопроизводителя никто подчиняться не станет. Оставался единственный вариант, бежать к Анатолию Витальевичу домой, и Савелий Галактионович припустился по пустынным ночным улицам что было сил.

Терентьев проживал в доходном доме в Воротниковском переулке. Подремывающий дворник, неоднократно видавший Савушкина вместе с Терентьевым и знавший об их роде деятельности, пропустил Савелия Галактионовича без лишних вопросов.

Уже порядком выдохшийся младший делопроизводитель стал подниматься на четвертый этаж. Ламп на лестнице не было, но через высокие пролетные окна лился свет от яркого уличного фонаря, расположенного напротив подъезда.

Савушкин успел преодолеть два этажа, когда из темной ниши квартирного тамбура со спины на него метнулась стремительная тень. Прежде чем Савелий Галактионович что-либо сообразил, ему зажали рот и тугой хваткой стиснули горло.

Не то от испуга, не то от удушья в голове у Савушкина помутилось, и вся его недолгая жизнь в одно мгновенье пронеслась перед его внутренним взором.

«Не успел предупредить!» – с отчаянием подумал он.

Меж тем нападавший швырнул его в угол и вжал в стену. Хватка стальной руки, зажимавшей Савелию Галактионовичу рот, на долю секунды ослабла, и тот, воспользовавшись этим, остервенело впился в эту руку зубами.

– Verdammt noch mal! (нем. Черт возьми!) – приглушенно выругался знакомый Савушкину голос и сердито прошипел уже по-русски. – Ни звука, Савушкин!

Савелий Галактионович наконец разглядел нападавшего и, к своему невероятному удивлению и еще большему облегчению, узнал в нем Белецкого.

– Молчите! – шепотом повторил помощник консультанта, выпустил молодого человека и зажал платком прокушенную до крови руку.

– Простите, я не узнал вас… – прошептал Савелий Галактионович. – Что вы здесь делаете?.. Мне нужно сообщить господину надворному советнику…

– Тише, Савушкин! – шикнул второй голос, и из темноты появился Руднев.

– Дмитрий Николаевич! – возликовал младший делопроизводитель и взволнованно выпалил: – Я понял, кто убивал! Это Старин! Он работает в той мастерской, где литографии делались.

– Знаю, – вполголоса ответил Руднев и глухо объявил: – И сейчас Старин намеривается убить Анатолия Витальевича. Если он вас заметит, Савушкин, то, вероятно, сделает это безотлагательно.