Белецкий с блокнотом в руках стоял посреди маленькой неряшливой гостиной Правдолюба Безжалостного и рисовал схему места преступления, делая на ней скрупулезные пометки и отмечая даже самые незначительные детали.

Сам хозяин убогой халупы, уже окоченелый, полулежал в видавшем виды кресле подле заляпанного и поцарапанного стола, на котором стоял початый полуштоф и недопитый стакан. На стене над столом углем было выведено: «+2».

Покойник был в одном исподнем: коротких подштанниках и несвежей мятой рубашке, воротник которой с одной стороны пропитался кровью. На правой ноге у Правдолюба была надета ярко-зеленая шелковая турецкая туфля без пятки, а ее напарница валялась под столом.

Лицо мертвеца, и при жизни малоприятное, сейчас выглядело совсем отталкивающе. Видимо, в последний миг своей жизни господин Безжалостный испытал невыразимый ужас, который так и застыл гротескной гримасой. Черты лица были искажены, будто судорогой, полуоткрытый рот скривился, расширенные глаза до половины закатились, и казалось, что убитый пытается увидеть смертельную рану у себя на темени, из которой торчала деревянная рукоять стамески.

Помимо Белецкого, в гостиной находились доктор Дягелев, Савушкин и Терентьев. Четыре человека и покойник заполняли собой комнату практически полностью.

– Что скажете? – нетерпеливо спросил патологоанатома Анатолий Витальевич.

– Ничего не скажу, пока вы не дадите мне возможность нормально работать! – возмущенно ответил тот, отпихнув Белецкого и сердито воззрившись на Савелия Галактионовича, сосредоточенно переписывающего содержимое буфета. – Здесь невозможно ни развернуться, ни дышать! Можно убрать отсюда толпу?!

– Я уже закончил, – миролюбиво заявил Белецкий и ретировался.

Савушкин же с неожиданной для него самого храбростью вступил в препирательства.

– Дмитрий Николаевич попросил сделать опись вещей, – заявил он.

– Ах, ну раз Дмитрий Николаевич просил!.. Может, тогда господин Руднев и аутопсию проведет? – вконец обозлился Дягелев.

– Савушкин, займитесь пока опросом свидетелей, – цыкнул на помощника надворный советник и, когда Савелий Галактионович вышел, напустился на ворчливого доктора. – Ты, Филипп Иванович, давай-ка пыл свой на дело направь! И нечего настроение дурное на мальчишке срывать!

У Дягелева и впрямь настроение было отвратительным, значительно хуже, чем в обычное время. Причиной тому был тот факт, что, как выяснилось, ходатайство о назначении ему второго помощника так и не продвинулось, и теперь, когда Евдоким Лаврентьевич от дела был отстранен, Филипп Иванович и вовсе оставался без ассистента.

Вызов на место нового убийства застал Дягелева в морге при Божедомском кладбище, куда тот приехал для проведения экспертизы по одному из неопознанных мертвецов, смерть которого, по мнению Божедомского патологоанатома, могла носить насильственный характер. Филипп Иванович труп осмотрел и констатировал гибель в результате несчастного случая, а после завел с пригласившим его доктором разговор о желании того перейти под начало Филиппа Ивановича. Разговор этот был уже не первым, Дягелев давно присматривался к молодому талантливому и въедливому патологоанатому, но тот все колебался, тяготея более к фундаментальной науке, нежели к практической криминалистике.

На этот раз Дягелеву все-таки удалось добиться от коллеги согласия, но отсутствие официального решения по его прошению отодвигало срок назначения ассистента, и Филипп Иванович опасался, что молодой врач снова передумает.

– Не смейте делать мне замечания, Анатолий Витальевич! – взвился несносный доктор, игнорируя дружеское «ты». – Я из-за вашей безалаберности в отношении бумаги, направленной мною вам еще месяц назад, вынужден один на все дела разрываться. Как сочту нужным, так и стану работу свою исполнять!

– Нет уж! – вспылил в ответ Анатолий Витальевич. – На месте преступления вы, Филипп Иванович, формально в моем подчинении! Я тут главный, и прошу вас гонор свой унять! Если вам так все мешают, извольте, я велю всем выйти и сам уйду, но чтобы через десять минут у меня от вас первичное заключение по убиенному было.

С этими словами багровый от ярости Терентьев вышел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью.

– Не топчитесь тут! – рыкнул он на городового, стоящего в прихожей. – На площадку идите! Встали, как шифоньер! Не пройти мимо вас!

Городовой поспешил исполнить приказ, с трудом опередив разгоряченное начальство, которое, спускаясь, еще и шугануло заменявшего Старина агента с фотоаппаратом.

На скамейке у подъезда Терентьев застал Руднева и Белецкого. Дмитрий Николаевич внимательно рассматривал схемы гостиной и задавал вопросы.

– Может, хоть вы чем порадуете? – все еще взбудораженно поинтересовался у друзей надворный советник.

Дмитрий Николаевич не ответил, а, в свою очередь, задал вопрос, подливший масла в огонь Терентьевского гнева.

– Что Филипп Иванович о причине смерти говорит?

– Ничего не говорит! – огрызнулся надворный советник. – Господин эскулап изволят сперва осмотр провести с чувством, с толком, с расстановкой, а лишь потом осчастливить нас, недостойных, своим авторитетнейшим мнением.

– Белецкий сказал, что следов удушения нет, – упрямо продолжил тему Руднев.

– Я их тоже не увидел. На мой взгляд, журналист помер от того, что ему череп стамеской пробили до самых мозгов. Кстати, его настоящее имя Пафнутий Никодимович Зайцев, мещанин из города Севска Орловской губернии.

– Да, «Пафнутий Зайцев» звучит совсем не так претенциозно, как «Правдолюб Безжалостный», – заметил Белецкий.

– И не так угрожающе, – добавил Терентьев. – А при его ремесле грозное имя – половина успеха.

– Вы про журналистику? – спросил Белецкий.

– Нет, я про шантаж, – возразил надворный советник. – Наш Зайцев-Безжалостный на хлеб преимущественно шантажом зарабатывал, а статейки писал больше для репутации, ну или в наказание несговорчивым жертвам. Думается мне, что за это он и поплатился. Замахнулся не по росту, вот его и определили.

– То есть вы считаете, Анатолий Витальевич, что смерть Правдолюба не имеет отношения к делу с нашим живописцем? – спросил Руднев.

– Черт его знает! – Анатолий Витальевич задумчиво потер подбородок. – Возможно, что сама смерть и не имеет. Но это не исключает, что журналист действительно был нашим художественно подкованным убийцей. Ведь ничто не мешало ему еще какие-нибудь темные делишки проворачивать. Например, с тем же Михеем Черным. И если Михею что-то в их концессии не понравилось, он вполне мог господина Зайцева порешить и спутать нам все карты. А может, и вовсе шантажист этот ложной нитью в нашем расследовании был и никакого касательства к адскому вернисажу не имел.

Руднев покачал головой.

– Я так не думаю, Анатолий Витальевич. Слишком много совпадений. Правдолюб был прямо или косвенно связан со всеми жертвами. И теперь, когда мы его находим, он вдруг погибает. Вероятность того, что так случайно сложились обстоятельства, чрезвычайно мала.

– И что же вы предполагаете?

– Как вариант, журналист был подельником живописца, и тот решил оборвать ниточку, которая могла привести к нему от Правдолюба.

– То есть вы считаете, что журналиста убил живописец?

– Да. Пока такая версия кажется мне наиболее вероятной.

Терентьев некоторое время помолчал, обдумывая слова Руднева, а потом возразил:

– Дмитрий Николаевич, вы же знаете, что убийцы, одержимые какой-либо безумной идеей, никогда не меняют характера своих злодейств. Во всех предыдущих случаях убийца душил жертв, убирал покойников и воспроизводил из них сюжеты картин, дополняя композицию другими телами и декорациями. Он отступил от своего правила только при убийстве сиделки и гречанки. В первом случае жертва оказала сопротивление, а во втором он, видимо, торопился и не имел времени разжиться телами.

– А почему он, по-вашему, торопился с Калисто? – перебил Руднев.

– Если бы вы задали мне вопрос до того, как я нашел Правдолюба с пробитой головой, то сказал бы, что убийца-журналист в срочном порядке убирал свидетеля.

– Вот! Я тоже так думаю!

– Дмитрий Николаевич, но в остальном убийство Калисто полностью укладывалось в выбранную им схему, – продолжал не соглашаться Терентьев. – Он сымитировал очередной шедевр живописи. И он не проливал крови. А здесь? Способ убийства иной и никаких намеков на картину.

Руднев тыкнул пальцем в записки Белецкого.

– Вот эта двойка на стене? Что она означает? Если это просто убийство из мести, то зачем ее написали?

– Не знаю, – признался Анатолий Витальевич. – Может, это знак какой тайный. Скажем, шантажист раскопал что-то про каких-нибудь сектантов, те его грохнули и подпись свою оставили.

– А может, эта двойка не имеет отношения к убийству, – вмешался Белецкий. – Может, ее сам покойный нарисовал с какой-нибудь целью. У некоторых людей есть привычка делать пометки на стенах, чтобы на виду были.

Руднев нетерпеливо отмахнулся.

– Ваши версии вполне вероятны, но если все-таки цифра – это очередная подсказка! Что она может означать?

– Если продолжить логику, которую вы, Анатолий Витальевич, усмотрели в убийстве Калисто, – осторожно высказался Белецкий, – то можно предположить, что двойка заменяет что-то, что убийца не имел в наличии для создания композиции. Возможно, опять же из-за нехватки времени. Вероятнее всего, ему снова не хватило тел.

Терентьев с Белецким воззрились на Руднева, а тот замер, глядя перед собой туманным взглядом.

– Вы знаете такую картину, Дмитрий Николаевич? – наконец прервал затянувшееся молчание надворный советник.

– Три персонажа… Босх… – пробормотал Руднев. – Пробитая голова…

Внезапно он переменился в лице, торопливо вынул давешнюю записку и быстро пробежал глазами.

– Оцепить квартал! – крикнул он, срываясь с места и кидаясь в подъезд, друзья бросились за ним. – Это «Удаление камня глупости»! Там есть четвертый персонаж – доктор!

Не помня себя, они взбежали по лестнице.

Дмитрий Николаевич на короткое мгновенье замешкался перед дверью, Белецкий оттолкнул его и вместе с Терентьевым ринулся в квартиру журналиста. Руднев последовал за ними, отставая на пару шагов. Он не успел войти в гостиную, как из нее раздался рвущий душу рев, такой, какой издает смертельно раненный зверь, рев, полный невыразимой боли и бессильной ярости.

Дмитрий Николаевич шагнул в дверной проем, отстранив преграждавшего ему путь Белецкого.

Его взгляд скользнул по убитому журналисту в кресле, по распахнутому шкафу, в глубине которого был виден темный проход, ведущий, по всей видимости, в соседнюю квартиру, и остановился на Дягелеве.

Филипп Иванович лежал на полу, широко раскинув руки, словно желая обнять этот мир. Его седая голова была повернута в сторону двери, на лице застыло выражение сердитого недоумения, неподвижные глаза смотрели с надменной укоризной. Из груди доктора, в том самом месте, где находится сердце, торчала рукоять охотничьего ножа.

Анатолий Витальевич стоял на коленях перед телом друга, сдавлено стонал и остервенело ударял кулаком в пол.

– С ним останься, – велел Дмитрий Николаевич Белецкому и вышел на лестничную площадку.

Снизу бежали полицейские во главе с Савушкиным.

Руднев жестом остановил их.

– Нельзя туда, – глухо сказал он, садясь на ступени. – Позже… Позову…

Проводить Филиппа Ивановича в последний путь людей пришло много, так что даже не всем из них хватило места в Преображенской церкви, где проходило отпевание. Пришли и его друзья по университету, и сослуживцы военной поры, и коллеги по Лефортовскому госпиталю. Пришли слушатели фельдшерских курсов и пациенты, чьи жизни спасал он сперва под турецкими пулями, и позже в больничной операционной.

Сыскное управление шло за гробом Дягелева полным своим составом, начиная от Аркадия Францевича Кошко и заканчивая самым младшим писарем. И суровая скорбь московских сыщиков по несносному ворчливому доктору была скорбью по товарищу, погибшему в неравном бою.

Филиппа Ивановича хоронили на Семеновском кладбище рядом с теми, кого его опытная рука спасти на ратном поле не смогла. Многие только во время похорон и узнали, что был Дягелев отставным офицером, что имел Георгиевский крест, медаль «За храбрость» и медаль русско-турецкой войны за Шипкинский перевал.

Печальный это был день. Даже небо с самого утра заволокло траурной дымкой, так что жгучий зной сменился тяжелой выматывающей духотой, от которой по лицам тек пот, мешавшийся со слезами.

За те два дня, что прошли с момента гибели Дягелева, московская полиция перетрясла всю Первопрестольную, ища хоть какой-нибудь след. Агенты обошли все бандитские кабаки и притоны, опросили всех осведомителей. За любые сведения, могущие помочь делу, была обещана награда. Криминальная публика, зная, что речь идет об убийстве одного из сыскных кем-то не из блатного сообщества, проявляла с легавыми благоразумную и дальновидную солидарность и оказывала сыщикам всестороннее содействие, но и это не помогло.

Выставленное по команде Руднева оцепление квартала было запоздалым. Обследование квартиры, соседствующей с квартирой Правдолюба, тоже оказалось безрезультатным. Она была нежилой и пустующей. Между квартирами был проход, прикрытый со стороны жилища журналиста шкафом с отодвигающейся задней стенкой. В пустой квартире из окна на крышу дровяного сарая была перекинута лестница. Судя по следам на подоконнике, ей неоднократно пользовались для отступления. Позже выяснилось, что журналист снимал обе квартиры, и стало очевидно, что Правдолюб сам оборудовал этот ход, чтобы иметь возможность сбежать в случае опасности, очевидно, нередко возникающей при его гнусном ремесле.

Когда на крышку опущенного в могилу гроба полетели горсти земли, от траурной процессии отделился ссутулившийся крепкий приземистый человек и пошел в боковую аллею, где в стороне от места погребения одиноко стояли две темные поникшие фигуры.

– Схоронили Филиппа Ивановича, – тихо и с какой-то надрывной нежностью сказал Терентьев, подходя к скорбно застылым Рудневу и Белецкому. – Наталья Петровна, – Анатолий Витальевич не смог выговорить слово «вдова», – просила передать вам, господа, благодарность за ваши соболезнования и поддержку, и за то, что вы на похороны пришли. А еще сказала, что ее порадует, если вы как-нибудь потом зайдете ее навестить.

Руднев молча кивнул, не находя слов.

Терентьев тоже помолчал, а потом спросил, глядя куда-то поверх крестов:

– Дмитрий Николаевич, вы в Бога веруете?

– Верую, – отозвался Руднев.

– А вы, Белецкий?

Белецкий неопределенно пожал плечами.

– И я вот так же, – вздохнул Анатолий Витальевич. – А Филипп Иванович верил. И еще шутил, дескать, кто из нас двоих там первым окажется, тот должен для второго реляцию по полной форме составить и в небесной канцелярии заранее пропихнуть, чтобы потом уж без проволочек вдвоем в райскую ресторацию завалиться нектар пить и былое вспоминать. Небось, уж начал бумагу-то кропать…

– Анатолий Витальевич, прекратите душу рвать и себе, и нам! – одернул надворного советника Руднев. – Полно вам себя казнить! Не ваша вина!

Терентьев встрепенулся, посмотрел на Дмитрия Николаевича в упор и, четко выговаривая каждое слово, произнес:

– И не ваша!

Снова повисло тяжелое молчание.

– Вы на поминки поедете, Анатолий Витальевич? – спросил наконец Руднев.

– Нет, – мотнул головой Терентьев, – без меня обойдется. Лучше делом займусь.

– Тогда идемте, нас ждет экипаж.

Терентьев неловко замялся.

– Дмитрий Николаевич, я вам должен одну вещь сообщить. Аркадий Францевич высказал однозначное требование, чтобы я перевез вас в Звенигород на конспиративную квартиру, которую он выхлопотал у жандармских. Сроку мне было дано три дня. Обсуждению это решение не подлежит.

– А если я воспротивлюсь? – хмуро спросил Руднев.

– Дмитрий Николаевич, я дал слово, что вы уедете…

– Дали слово?!

– Да! Дал слово чести, что через три дня вас не будет в Москве. Только при этом условии меня не отстранили от дела… И слово я давал вчера…

– То есть уехать я должен завтра?!

– Да, Руднев, завтра!

– Анатолий Витальевич, да как вы так могли?!

– Мог, потому что считаю, что Аркадий Францевич прав! Дело это для вас слишком личное, вы не должны в нем долее участвовать. И риск…

– Личное?! – негодуя, перебил Дмитрий Николаевич. – Для меня, значит, личное! А для вас? – Руднев кивнул в сторону могилы Дягелева. – Для вас не личное?!

Терентьев устало вздохнул.

– Дмитрий Николаевич, голубчик! Давайте прекратим этот бессмысленный спор! – взмолился он. – В конце концов, я не вправе обсуждать решения его высокородия22. Я человек казенный! Поезжайте домой. Помозгуйте там. Картинки свои порисуйте для прояснения. Глядишь, надумаете что полезное для дела! И ради Бога, не шляйтесь нигде до отъезда! Пощадите меня! Мне Филиппа Ивановича уже с лихвой!

Руднев хотел было что-то возразить, но надворный советник выглядел таким убитым, что у Дмитрия Николаевича не хватило духу.

– Простите мою несдержанность, Анатолий Витальевич, – проговорил он. – Я все понимаю… Куда вас отвезти?

– В контору, – ответил надворный советник и раздраженно дернул тугой воротник. – Господи! И когда только кончится эта треклятая жара?!

Терентьев достал платок, стер с лица пот, а когда снова опустил руку в карман, неожиданно замер.

– Что это? – спросил он, доставая из кармана простой почтовый конверт без подписи. – Откуда оно взялось?

Руднев заглянул Анатолию Витальевичу через плечо туда, где от могилы Дягелева потихоньку расходилась траурная публика.

– Кто был рядом с вами на похоронах? – натянуто спросил он.

– Кого там только не было! Вы же видели, сколько народа пришло. Я многих и не знаю…

Дмитрий Николаевич распечатал конверт, вынул оттуда сложенную вдвое напечатанную на машинке записку: «Уверен, удаление камня глупости сделало вас сообразительнее и расторопнее! Смотрите, снова не опоздайте!».

– Он издевается! – проскрежетал зубами Терентьев. – Что вы там пытаетесь вычитать, Дмитрий Николаевич?!

Руднев и впрямь впился в записку сосредоточенным взглядом.

– Напечатано на другой машинке, – сказал он. – Предыдущие печатались у Собакина, а эта нет. Почему?

– И почему же, по-вашему? – поинтересовался Белецкий.

– Потому что мы в шаге от разгадки. И он знает, что, застав его у Собакина, мы все поймем. Он боится!

– И хочет, чтобы мы тоже боялись, – проворчал Белецкий, – поэтому угрожает очередным убийством, но не дает подсказок.

Руднев упрямо мотнул головой.

– Ни одна из его подсказок не смогла помочь нам предотвратить трагедию. И я начинаю думать, что все это время мы смотрели не на те подсказки. Едемте, господа! Времени у нас в обрез!