Дома Дмитрия Николаевича и Белецкого прямо в прихожей встретил Тимофей Кондратьевич, имевший вид чрезвычайно довольный и заговорщицкий.

– К вам, барин, дама пожаловала, – сообщил старик с пафосом. – Красивая, но уж больно печальная. Изъявила желание вас подождать. Я ее в малую гостиную проводил и холодной лимонной воды ей подал. Прикажете предупредить гостью о вашем приходе?

Старый дворецкий давно уж был одержим идеей женить ненаглядного барина, чтобы тот, по его словам, наконец перебесился и прекратил подставлять себя под разбойничьи ножи и пули, а еще наплодил бы детишек, коих ему – старику – уж очень хотелось успеть понянчить. Доходя до этого места в своих рассуждениях, Тимофей Кондратьевич начинал шмыгать носом и тереть глаза дрожащей морщинистой рукой, пряча непослушные стариковские слезы.

В плане выбора невесты у верного слуги была своя система, в соответствии с которой всякая дама или барышня, позирующая барину, считалась легкомысленной и недостойной, а всякая устоявшая перед искушением быть запечатленной талантливой Рудневской рукой – приличной и благородной. Мнение свое Тимофей Кондратьевич объяснить никак не мог, но жарко отстаивал в задушевных беседах с Белецким, который с некоторых пор начал активно поддерживать матримониальные идеи старика в отношении Дмитрия Николаевича, хотя и расходился с ним в принципах оценки кандидаток на роль госпожи Рудневой, будучи куда как более взыскательным.

Дмитрий же Николаевич при разговорах о женитьбе отшучивался в своей обычной иронической манере или же сбегал от докучных доброжелателей и укрывался в своей мастерской. Не то чтобы он был противником брака или вовсе не видел себя в роли супруга и отца семейства, просто и у него было об этом вопросе свое представление, заключавшееся в том, что идти под венец должно с той единственной и Богом ему предназначенной, кою он еще так пока и не встретил, несмотря на все свои многочисленные романы.

– Что за дама, Тимофей Кондратьевич? – спросил Руднев.

– Она не представилась, – продолжал крутить интригу дворецкий. – Но по всему видать, из общества. И хороша очень, хотя и в полутрауре. Похожа на иностранку. Без кольца.

– Не иначе, к вам пифия пожаловала, – высказался Белецкий и шагнул к лестнице.

Руднев удержал друга за рукав.

– Лучше я поговорю с ней наедине, – сказал он.

Белецкий нахмурился, впившись в Руднева проницательным взглядом.

– Дмитрий Николаевич, – проговорил он тоном строгого воспитателя, на который переходил, всякий раз, как бывший воспитанник, по его мнению, собирался сделать что-нибудь опрометчивое, – она свидетель по делу, а вы ее в своем доме приватно принимать намерены?

– Белецкий, она не просто свидетель! Она потрясенная горем женщина, нуждающаяся в поддержке и утешении! – возразил Руднев.

– Красивая женщина!

– Красивая.

– И загадочная!

– И загадочная.

– Дмитрий Николаевич, да вы в нее влюбились! А это недопустимо при данных обстоятельствах! Вы расследование ведете и обязаны сохранять официоз!

Руднев покачал головой.

– Ох, Белецкий-Белецкий! Во-первых, я не могу приказать своему сердцу, а, во-вторых, сам подумай! Мадмуазель Флора пренебрегла условностями и пришла ко мне в дом. Всякий официоз с моей стороны в сложившейся ситуации будет выглядеть так, будто я смею осуждать ее смелость. Как благородный человек, я не могу позволить себе подобного неуважения к даме.

Белецкий только руками всплеснул.

– Почему вы вечно находите самое неподходящее время для своих амуров?!

Дмитрий Николаевич улыбнулся, а потом сказал с неожиданной серьезностью:

– Белецкий, полчаса назад нас едва не убили, а что будет еще через час – Бог весть! Так что пока я время буду подходящее выбирать, оно у меня невзначай и закончиться может.

Когда Руднев вошел в гостиную, Флора, прямая и застылая, сидела у окна в кресле и невидящим взглядом смотрела перед собой. Прекрасное лицо пифии осунулось, темные бархатистые глаза потускнели, точеные руки безвольно лежали на коленях. На женщине было элегантное платье – современная европейская фантазия на тему древнегреческого пеплума из золотисто-бежевого муслина, расшитого богатым черным кружевом.

– Сударыня! – окликнул ее Дмитрий Николаевич, и только тогда пифия заметила его и, вздрогнув, вышла из своей скорбной задумчивости.

– Простите, что осмелилась явиться к вам без приглашения, Дмитрий Николаевич, – торопливо произнесла она, поднимаясь ему навстречу.

Дмитрий Николаевич взял тонкие руки пифии в свои и усадил женщину обратно, а сам так и остался стоять перед ней, не выпуская ее рук.

– Вы оказали мне честь своим визитом, сударыня! Надеюсь, я могу быть вам чем-то полезен? Говорите, я полностью в вашем распоряжении.

Печально изогнутые губы Флоры дрогнули в едва заметной улыбке.

– У меня никогда в жизни не было такого верного рыцаря, как вы, Дмитрий Николаевич, – мягко произнесла она. – Однако я пришла не за тем, чтобы просить вас об услуге.

– Так в чем причина вашего визита?

– Причин две, – Флора отняла руки, раскрыла лежавшую на столике шелковую, расшитую черными розами сумочку и вынула оттуда пачку фотографий. – Вот первая причина. Это фотографии, сделанные к моему интервью, про которое вы расспрашивали. Наткнулась на них случайно. Хотела сжечь. Мне теперь ненавистно все, что хоть как-то связано со всем этим кошмаром. Но вспомнила про вас и подумала, вдруг они помогут вам отыскать убийцу. Если в них нет никакой пользы, сожгите сами.

– С вашего позволения, сударыня, я сохраню их в любом случае, – попросил Руднев, быстро просмотрев несколько фотографий, на которых Флора была запечатлена в образе охваченной пророческим экстазом пифии с мистическим огненным взглядом.

– Как вам будет угодно, Дмитрий Николаевич.

– А какая вторая причина вашего визита? – Руднев отложил фотографии и снова сосредоточился на своей гостье. – Вы сказали, что их две.

– Вторая причина – воля оракула, – ответила Флора с такой обыденностью, словно речь шла о званом обеде.

– Воля оракула? – переспросил Руднев, даже не пытаясь скрыть досадливого разочарования. – И что ему на этот раз от меня понадобилось? Очередное проклятье? Мне ваш оракул видится излишне ревнивым!

Флора оставалась абсолютно серьезной.

– Нет, Дмитрий Николаевич. Не проклятье, а как раз наоборот…

– Неужто благословление?!

– Да выслушайте же меня, сударь! – Флора сердито нахмурилась, и в этом своем праведном возмущении показалась Рудневу особенно очаровательной.

– Простите, сударыня! Я весь внимание!

– Оракул отменил свое проклятье. Вернее, дополнил его так, что смысл полностью поменялся.

– Сударыня, я ничего не смыслю в предсказаниях и оракулах, – признался Дмитрий Николаевич, – поэтому мне сложно поспевать за вашей мыслью…

Пифия укоризненно взглянула на Руднева.

– Дмитрий Николаевич, то, что вы чего-то не знаете, не означает, что этого не существует. Мир – вовсе не игра вашего неуемного разума!

– Вы не первая, сударыня, кто говорит мне об этом, – улыбнулся Руднев. – Не сердитесь, ради бога! Если я даже и не верю в оракула, то полностью убежден в вашей магической силе, противостоять которой не способен…Так что там с моим отмененным проклятьем?

– Первоначально послание звучало так: «Гнев исцелится проклятьем Деметре посвященному», а сегодня оракул изрек: «Гнев исцелится. Проклятьем, Деметре посвященному, слова окажутся пустые, что смоет благодатный дождь».

– Ваш оракул еще и стихами говорит? – не сдержался Руднев.

Флора вскочила и ударила его кулаками в грудь.

– Вы несносны, сударь!

Дмитрий Николаевич перехватил ее руки и поднес к губам.

– Абсолютно несносен, сударыня! – признал он и поцеловал изящные тонкие пальцы.

Не отрывая взгляда от глаз Флоры, Руднев выпустил ее руки, но пифия не убрала их, а напротив, порывисто обвила ими шею Дмитрия Николаевича. Ее волосы, источавшие едва заметный томный восточный аромат, щекотали ему щеку непослушными вьющимися прядями. Он обнял ее в ответ, пьянея от ощущения того, как трепещет приникшее к нему гибкое упругое женское тело. Флора что-то страстно говорила ему, но в своем возбуждении слов он не разбирал, а лишь чувствовал ее дыхание, легко касавшееся его губ в паузах между поцелуями.

Дмитрий Николаевич подхватил пифию на руки и прошептал:

– Пусть ваш оракул закроет глаза и не подглядывает.

Спустя некоторое время Дмитрий Николаевич отвез Флору на Поварскую и проводил до двери, а вернувшись домой, сразу же наткнулся на Белецкого. Тот от комментариев воздержался, но весь его холодный и строгий вид красноречиво свидетельствовал о том, что он совсем не одобряет легкомысленной страсти, которой Руднев беззаботно поддался.

– Есть какие-то новости? – спросил Дмитрий Николаевич, игнорируя молчаливый демарш друга.

– Не знаю, вполне возможно, – неопределенно ответил Белецкий и протянул Рудневу конверт без подписи. – Это принесли с почтой, покуда мы с вами и с Анатолием Витальевичем по Хитровке прогуливались.

Дмитрий Николаевич сразу помрачнел.

Он вскрыл послание, прочел его несколько раз, отдал Белецкому и кинулся в свой кабинет к телефону. Последовавший за ним Белецкий услышал, как Дмитрий Николаевич просит соединить его с сыскным, после спрашивает чиновника особых поручений Терентьева и, очевидно, не застав его, велит передать Анатолию Витальевичу, чтобы тот связался с ним при ближайшей оказии, а потом настойчиво требует приставить охрану к особняку Миндовского. Судя по тональности разговора, добиться своего Руднев смог с трудом и не сразу. Когда он повесил трубку, то выглядел подавленным.

– Он замыслил очередное убийство, а я ничего не могу против этого сделать! – проговорил Дмитрий Николаевич с нескрываемым отчаянием. – Я не знаю, как его остановить! Все, что в моих силах – заставить этих болванов охранять Флору… Он снова убьет, Белецкий! Понимаешь?! Убьет из-за меня! Из-за моей тупости!

– Я понимаю только то, что ваша истерика делу не поможет!

Резкий, будто пощечина, ответ Белецкого заставил Руднева собраться. Он несколько раз глубоко вздохнул, забрал из рук друга послание убийцы, снова отпечатанное на машинке, разложил его на столе и прочел, теперь уже вслух: «Ненавистный мне Дмитрий Николаевич! Я разочарован! Вы оказались совсем не так хороши, как я думал. Вы слишком увлечены своей дражайшей персоной, чтобы быть достойным противником. Вы думаете о себе, а не обо мне! Это начинает меня злить, и потому я поднимаю ставки! Поскольку с прошлой загадкой вы не справились, попробуем с Босхом еще раз. Вы глупец, Дмитрий Николаевич, но шанс угадать у вас есть!»

– Идеи? – спросил Руднев, и теперь уже голос его звучал абсолютно спокойно.

– Тональность послания изменилась по сравнению с предыдущим, – констатировал Белецкий. – Оно злое и раздраженное. Чем-то вы его задели. И если рассудить здраво, то вариантов может быть только два. Либо его и впрямь выводит из себя то, что мы не можем его поймать, и тогда следует признать, что он хочет быть пойманным и станет яснее подсказывать. Либо, напротив, мы подобрались к нему слишком близко, и он начал паниковать.

– Согласен, – ответил Руднев. – Он нервничает и становится опаснее. Меня очень тревожит его обещание повысить ставки. Возможно, это угроза взяться за тех, кого я боюсь потерять.

– Я понимаю ваши опасения, Дмитрий Николаевич, но взгляните на это с рациональной стороны, – спокойно возразил Белецкий. – Близких людей у вас не так много. Одних можно защитить, как вы поступили с Флорой, а другие могли бы выступить в качестве живца.

– На себя намекаешь?

– А почему бы и нет?

– Это плохая идея, Белецкий! Пока мы не уверены в том, кто он, подставляться нельзя.

– Правильно ли я понимаю, Дмитрий Николаевич, вы сомневаетесь в том, что убийца – это наш пресловутый журналист? Ведь все так аккуратно вокруг него складывается!

Руднев задумался.

– Не знаю, что тебе сказать, Белецкий, – ответил он наконец. – Этот Правдолюб действительно везде замараться успел, но доказательств у нас нет. И мотив мы его не понимаем…

– Ладно, – Белецкий прервал рассуждения Дмитрия Николаевича. – Давайте дальше по письму. Он снова намекает на Босха. Я могу принести литографии…

Руднев остановил Белецкого нетерпеливым жестом.

– Я их помню, но ни одной идеи у меня нет. Я не увидел подсказок ни на месте убийства Калисто, ни в этом письме.

– Так, может, и не важно, какая именно картина? – высказал предположение Белецкий. – А что, если он специально отвлекает вас этими загадками? Чтобы вы над ними голову ломали, а не над тем, как его поймать.

– Может, конечно, и так, – с сомнением ответил Дмитрий Николаевич, – если только картина не должна указывать на жертву. Вспомни, Агнца, то есть Христа, изображал блаженный. Для «Аркадских пастухов» он убил поющую об Аркадии «Полину». Набожная Калисто стала Босховской мученицей. Если правила игры не поменялись, то и в этот раз жертва будет выбрана не случайно. Или, наоборот, картина будет подобрана под жертву.

– Но если вы пока идей не имеете, давайте, сосредоточимся на чем-то другом, – упорствовал Белецкий.

– Сосредоточимся на другом… – повторил Руднев и снова пробежал глазами письмо. – А ведь и он об этом говорит!

– Я не понимаю вас, Дмитрий Николаевич!

– Все это время мы пытались вычислить убийцу, ставя меня во главу угла, – пояснил Руднев. – Вспоминали мои грехи и моих врагов. Всю мою жизнь наизнанку вывернули, стараясь понять, кто бы мог знать то или это. А над характеристиками убийцы практически не задумались! Давай-ка теперь попробуем составить его портрет!

Руднев выложил перед собой несколько листов бумаги, взялся за карандаш, но тут затренькал телефон.

Белецкий снял трубку:

– Дом господина Руднева…

– Белецкий, я знаю, куда звоню! – рявкнул на другом конце голос надворного советника. – Дмитрий Николаевич там с вами?.. Тогда немедленно выезжайте! Наши молодцы вычисли нору Правдолюба Безжалостного. Едем брать.

Резиденция Правдолюба Безжалостного располагалась близь мрачной Божедомки в темном, застроенном унылыми деревянными домами Лазаревском переулке. Уже с шести вечера по переулку стали перемещаться странные неприметные личности, а после семи на ближайших перекрестках появились полицейские патрули.

Окрестные жители на всю эту кутерьму внимание не обращали. Квартировалась здесь в основном беднота, зачуханная жизнью и не имеющая криминальных наклонностей, а потому заботившаяся исключительно о своих сирых проблемах. Что там полиция суматошится – дело не наше, надо, стало быть!

Руднев с Белецким встретились с Терентьевым на перекрестке Александровской улицы и Бахметьевского переулка. Чиновник особых поручений строго и деловито давал указания группе агентов и инструктировал жандармского унтер-офицера. Подле топтался Савушкин, заметно волнующийся, но, очевидно, не робеющий.

Савелий Галактионович чувствовал, что за последние несколько дней с ним начала происходить какая-то необъяснимая метаморфоза. Он отчего-то стал ощущать себе увереннее и сильнее, а его душевные метания в отношении избранного поприща полностью улеглись.

Анатолий Витальевич закончил инструктаж и подошел к друзьям.

– Через пять минут начинаем, – сообщил он. – Квартал оцеплен. Вдоль улицы пятеро стрелков выставлено и еще двое со стороны черного хода. В доме всего четыре квартиры. Безжалостный в той, что на втором этаже. Соседняя пустует. С первого этажа наши люди жильцов вывели без шума. Журналист с полудня из хибары своей нос не показывает, только в окне маячил и мальчонку с первого этажа за водкой посылал. Соседи говорят, он вообще преимущественно к вечеру вырисовывается.

– А больше он мальчонке никаких поручений не давал? – поинтересовался Руднев.

– Черт его знает! Пацан глухонемой. Про водку-то кое-как поняли. А почему вы спрашиваете?

Дмитрий Николаевич отдал Терентьеву очередную записку убийцы.

– Скоро все выяснится, – прочитав, сухо сказал Анатолий Витальевич и декретировал тоном, не допускающим возражений: – Вы, господа, в дом Правдолюба не суетесь. Служивые пойдут. И в переулке не мелькаете. Савушкин проведет вас задами в дом напротив. Там, в подъезде, втроем и будете ждать. Усилите собой группу стрелков.

Друзья безропотно подчинились и вслед за младшим делопроизводителем поспешили через лабиринт задних дворов к назначенному месту.

Диспозиция у них оказалась вполне выгодная. Дверь, за которой они скрывались, рассохлась и перекосилась так, что между ней и косяком оставалась щель, дающая возможность видеть и подъезд, и окна Правдолюба.

Руднев и Белецкий расположились так, чтобы не мешать друг другу в том случае, если придется стрелять. Савушкину места у двери уже не было, и он поднялся на пролет, заняв место у окна лестничной площадки.

Дмитрий Николаевич проводил молодого человека внимательным взглядом, оценивая его степень волнения. Савушкин был на удивление собран и, кажется, даже выглядел старше и серьезнее. Руднев поймал себя на мысли, что ему очень симпатичен этот широкоплечий парень с немного грубым, словно вырубленным из дерева, но умным и открытым лицом, упрямым подбородком, высоким лбом, на который лезли жесткие непослушные русые волосы, и живыми ясными глазами василькового цвета.

Все трое замерли в ожидании, отмеряя время по гулким ударам сердца.

Наконец в переулке появилась приземистая фигура надворного советника. Он шел спокойно и неторопливо, как человек, имеющий цель, но не испытывающий надобности спешить.

Белецкий тихо свистнул, и с лестницы послышался ответный свист Савушкина.

Анатолий Витальевич поравнялся с углом дома журналиста, и тут же из подворотни выскользнули пятеро, быстро прошли вдоль стены и словно призраки растворились в темноте подъезда, в который спустя минуту вошел и Терентьев.

Секунды тянулись неимоверно долго, наращивая напряжение и обостряя восприятие. Ожидание развязки переросло в физическое ощущение сосущей болезненной пустоты под грудиной.

Прошла минута, другая, и вдруг все закончилось.

Дверь дома Правдолюба Безжалостного распахнулась, и из нее появился Терентьев.

– Отбой! – гаркнул он.

После надворный советник пересек переулок навстречу Рудневу и Белецкому, вышедшим из своего укрытия. Выражение лица у Анатолия Витальевича было странным.

– Ушел? – спросил Белецкий.

Терентьев исподлобья посмотрел на друзей, на появившегося из-за их спин Савушкина и глухо ответил:

– Ушел… В царствие небесное.