Доклад начальству занял у Терентьева не более пяти минут, после которых сыскное загудело и зашевелилось, словно потревоженный улей. А далее уж и по всей Первопрестольной пошло движение, будто разбежались по гладкой водной глади круги от брошенного камня. Все явные и секретные силы московской полиции враз оказались сосредоточенными на поиске и поимке хоронившегося где-то в православном Вавилоне злоязычного журналиста Правдолюба Безжалостного.
Анатолий Витальевич, руководивший операцией, ограничивать свое участие начальственной функцией не собирался, намереваясь немедля отправляться на Хитровку в «Захаровский» кабак. Руднев с Белецким заявили, что едут с ним, и тут между друзьями возник спор.
– Нечего вам туда соваться, господа! – рокотал надворный советник. – Вы у нас по интеллектуальной части, а в крысятник уж я, старый легавый пес, полезу.
– Анатолий Витальевич, мы не на экскурсию напрашиваемся! – упрямо возразил Руднев. – Тем паче, что и нам не впервой по крысятникам лазить.
– Вы не понимаете, о чем говорите! – Терентьев хлопнул по своему столу так, что подпрыгнули папки. – «Захаровский» кабак – это не просто притон бандитский. Это территория вне закона! Для всякого сыскаря и чина полицейского место гиблое! Там ни бога, ни царя, ни его превосходительство господина обер-полицмейстера знать не знают!
– Но вас-то, Анатолий Витальевич, видать, знают? – невозмутимо пожал плечами Белецкий.
– Меня знают, – признал сыщик. – Но и мой авторитет там тоже не безграничен. Коли я туда с чужаками пожалую, оно еще неизвестно, чем дело кончится.
– Так вы нас местной публике представьте по всей форме. Глядишь, и мы своими станем, – улыбнулся Дмитрий Николаевич.
– Ничего смешного, Руднев! – вконец осерчал Анатолий Витальевич. – Оторвут вам двоим там головы и мне с вами заодно!
– Головы у нас крепко пришиты, – стоял на своем Руднев. – Вы же понимаете, Анатолий Витальевич, что нам нужно ехать. Я должен взглянуть на рисунок в кабаке вашем. Если его та же рука рисовала, что и пейзаж в Бахрушинской галере, то у нас первая реальная улика появится. А без меня вы не сможете определить, один был художник или нет.
Надворный советник еще немного поупорствовал, но в конце концов сдался.
– Ладно, господа! Едемте! Но слушать меня беспрекословно!
Всю дорогу от Гнездниковского переулка до Яузского бульвара, где друзья оставили экипаж, Терентьев наставлял своих спутников и сетовал на их внешний вид. Более всего его удручал костюм Руднева, выправленный по последней европейской моде из дорогого английского сукна.
– Ваше платье, Дмитрий Николаевич, для местной швали все едино как приглашение к мордобою! – ворчал Анатолий Витальевич.
– И что теперь? Мне к ним в исподнем явиться, что ли? – лениво отозвался Руднев, уже порядком уставший от устроенного им Терентьевым инструктажа. – Будет вам нагнетать, Анатолий Витальевич! Бандиты как бандиты, ни больше ни меньше.
Когда же пешим ходом они двинулись через площадь мимо покосившегося навеса биржи труда и слепых окон ночлежек под прицелом множества взглядов, иных затравленных, а иных лютых, Дмитрий Николаевич понял, что Терентьев ничуть не преувеличивал опасность этого забытого богом места, куда, словно в зловонную клоаку, стекались человеческие отбросы не то что со всей Москвы, но и со всей Матушки-России. Чувствуя кожей эту вязкую, сочившуюся из каждой щели и выползающую из-за каждого угла опасность, Руднев сунул руку в карман и крепко сжал рукоять своего «Смит-Вессона», положив палец на курок. Краем глаза он заметил, что и Белецкий, собранный, словно стальная пружина, держит правую руку у пояса. Только Анатолий Витальевич не тянулся к оружию, а шел своей обычной уверенной, слегка вальяжной походкой и, казалось, вовсе не смотрел по сторонам. Правда, чиновник особых поручений как-то так слегка вывернул лацкан своего пиджака, что на нем стал виден значок московского сыскного управления, от которого местная публика коробилась, как черт от ладана.
Анатолий Витальевич уверенно вел своих спутников через лабиринт грязных притонов, и чем глубже они погружались в Хитровскую преисподнюю, тем меньше попадалось прохожих и тем злее становились встречающиеся лица. Кроме того, вслед им пристроилось не менее дюжины человек, по большей части оборванцы, среди которых явственно выделялись матерые головорезы с развязными походками и наглыми ухмылками на физиономиях, демонстративно поигрывающие ножами и кистенями.
Наконец друзья подошли к двухэтажному зданию, пожалуй что даже прилично выглядящему на фоне окружающих его хибар, вдоль фасада которого красовалась расколотая с одного края вывеска «Пивная лавка К. И. Захарова. Нумера».
Несмотря на жару, окна кабака были закрыты и забраны ставнями, зато дверь была отворена нараспашку, и в ней, занимая все пространство широченными плечами, стоял детина в начищенных до зеркального блеска сапогах, в казачьих штанах с лампасами, в красной рубахе, ворот которой едва сходился на бычьей шее, в бархатном жилете и в бархатном же картузе, лихо заломленном на затылок. Детина лузгал семечки и смачно сплевывал шелуху себе под ноги.
Терентьев, а следом и его спутники, остановились в паре шагах от двери и стали ждать. Их эскорт выстроился вокруг них полукругом в предвкушении интересного зрелища. Оборванцы предусмотрительно отступили подальше, а вооруженная публика заняла места в партере, явственно демонстрируя неодолимое желание принять участие в представлении, которое готово было разыграться в любой момент.
Любитель семечек не менее минуты игнорировал подошедших и наконец, не глядя на них, спросил на очередном плевке:
– Чего надо, папаша?
– Доложи-ка Климу Ивановичу, сынок, что его Терентьев видеть желает, – спокойно ответствовал сыщик, сделав заметное ударение на слове «сынок».
Детина, по-прежнему демонстративно не замечая Руднева и Белецкого, смерил тяжелым взглядом кряжистую фигуру Анатолия Витальевича, на мгновенье остановил недобрый взгляд на завернутом лацкане, сунул в карман семечки, отлип от косяка и неспешно вразвалку направился вглубь кабака.
Зрители пододвинулись поближе, так что Руднев, к тому моменту уже заставивший себя вынуть руку из кармана, слышал за спиной напряженное сопение и перешептывание.
Спустя пару минут швейцар в бархатном картузе снова появился в дверях.
– Клим сказал, заходи, ваше благородь, – процедил он.
– Высокоблагородие, сынок, – поправил Анатолий Витальевич и шагнул к двери, Руднев с Белецким, как две тени, двинулись следом.
– Клим одного тебя звал, твое высокоблагородие, – прогудел детина, закинул в рот семечку и шагнул из двери.
– Это ты чего-то путаешь, сынок, – надвинулся на него Терентьев.
«Сынок» набычился, сплюнул шелуху, неторопливо прикусил следующую семечку и неохотно посторонился, но едва с ним поравнялся Дмитрий Николаевич, детина со всей силы пихнул его локтем. Руднев шатнулся, но моментально восстановив равновесие, развернулся и коротким сильным ударом пнул амбала под дых. Тот охнул, поперхнулся семечкой, побагровел и, согнувшись пополам, зашелся надрывным кашлем.
Анатолий Витальевич и Белецкий на возню не обернулись, будто ничего и не произошло, и, не сбавляя шага, все трое вошли во владения Клима Захарова.
Помещение кабака было просторным, но темным, с обитыми грубой, отродясь небеленой доской стенами, низким закопченным потолком и засыпанным опилками и неубранными объедками полом. По залу стояло с десяток грубых и грязных столов с пододвинутыми к ним такими же замызганными и щербатыми скамьями. Помимо света, пробивавшегося сквозь щели в ставнях, зал освещали только две керосиновые лампы, выставленные на стойке, располагавшейся у дальней стены, вдоль которой поднималась на второй этаж крутая лестница. Помещение насквозь провоняло водочным перегаром, кислой капустой, селедочным рассолом, табачным дымом и грязными, потными телами. К этому смраду примешивался тошнотворный запах гнилой воды и нечистот, который тянуло из второй приоткрытой двери, ведущей, видимо, на задний двор к нужнику.
Посетителей в этот час в «Захаровском» питейном заведении было немного.
По центру сидела шумная компания из четырех парней, по виду шпанка20. Юнцы нарочито громко разговаривали, похвалялись, травили похабные байки и ржали, что тебе кавалерийские жеребцы.
За другим столом, ближе к выходу, расположились два субъекта посолиднее, очевидно, ведущие какой-то серьезный деловой разговор. Один из этой парочки щедро подливал второму водки, а сам же больше делал вид, чем пил. Его визави от угощения не отказывался, но, видать, никак не хмелел.
По другую сторону от двери в одиночку сидел одетый в рваную замызганную голошейку мордоворот с бритой налысо башкой21. Ни на кого не обращая внимание, громила сосредоточенно загребал пятерней квашенную капусту из миски и закидывал ее в щербатую пасть, огромную, словно горнило.
На лавках вдоль стены дрыхли две пьяные бабы, не то марухи, не то просто гулящие. А в углу прямо на полу сидел безногий старик в рубище, бренчал на балалайке и козлиным пропитым голосом блажил то что-то заунывно-слезливое, то веселое и матерное.
За стойкой, навалясь на нее рыхлой десятипудовой тушей, стоял хозяин заведения и грязным заскорузлым полотенцем протирал мутноватый стакан.
Клим Захаров на вид возраста был неопределенного, ему можно было дать и сорок, и все шестьдесят. Лицо его нездорового землистого цвета напоминало поднявшееся тесто, а маленькие хитрые жестокие темные глаза – две изюмины, которое в него уронили. Черты этой оплывшей физиономии были слащаво-бабскими, и это особенно неприятно контрастировало с ее неизменным выражением злобно-угрюмой настороженности, свойственной скорее зверю, нежели человеку.
Клим облизнул тонкие малиновые губы, утер все тем же полотенцем струившийся по лицу пот и, осклабившись так, что блеснула золотая фикса, заговорил писклявым тенорком:
– Как здоровьице, господин надворный советник?
– Не жалуюсь, – отозвался Терентьев, вместе со своими спутниками подходя к стойке. – А ты, Клим, как будешь?
– Твоими молитвами, Анатолий Витальевич, – тонко захихикал трактирщик. – Ты, я смотрю, не один? Экие смешные с тобой фраера… Людям на потеху привел?
– Один вон уж вовсю потешается, – усмехнулся сыщик, кивнув на дверь, из-за которой все еще доносился кашель вперемешку со злобной матерной бранью.
– Не совестно тебе, Виталич? – запричитал Клим. – Прокопушку, дурака нашего, заобидел, да еще и похваляешься!
– Так хочешь, я ему доктора из околотка позову? – предложил Терентьев.
– Не гонорись, Виталич, – снова сверкнул фиксой Захаров. – Отвечай давай, что за грачей привел?
– Так это, Клим Иванович, сыскари иностранные, – не сморгнув соврал Анатолий Витальевич. – Они к нам в Москву для обмена опытом приехали. Один, вишь, немец, а второй… – Терентьев покосился на Руднева и поморщился. – Второй француз из самого Парижа.
Захаров зашелся визгливым смехом, и вся его туша заходила ходуном.
Появление полицейского чиновника с его спутниками и весь последующий диалог с хозяином привлекли внимание всех находящихся в кабаке, за исключением безногого старика, который продолжал себе тренькать на балалайке и голосить. Шпанка навострилась и сгрудилась ближе к стойке. Двое деловых притихли, прекратили глушить водку и, перешептываясь, сверлили незваных гостей тяжелыми взглядами. Лишак (жарг. беглый каторжник) шваркнул недоеденную пригоршню капусты обратно в миску, вынул из-за голенища сапога нож в поларшина и принялся ковырять им столешницу, исподлобья наблюдая за происходящим. Однако вмешаться в разговор никто не смел. Даже пострадавший от Руднева дурак-Прокопушка, наконец отдышавшийся и ввалившийся внутрь кабака, помалкивал, потирая кулаки и мстительно зыркая в сторону Дмитрия Николаевича.
Проявляемое публикой почтительное смирение давало Анатолию Витальевичу и его друзьям надежду на благополучный исход их рискового предприятия.
Но тут ситуация опасно пошатнулась. Одна из спящих на лавке баб, толстая и грудастая, проснулась и заинтересовалась неожиданными посетителями.
– Фимка! – пьяно гаркнула она, шлепнув свою товарку по костлявому заду. – Фимка! Глянь, дура, каки господа к нама приперлися!
Сожранная чахоткой Фимка продрала глаза и хищно гыкнула, демонстрируя беззубый рот.
Бабы слезли со скамьи и прямиком направились к стойке.
– Ой, Клим Иваныч, – хрипло прокаркала грудастая. – Это что же за гости такие?
– Закатай губу, Глашка, не про тебя клиенты, – по-отечески усмехнулся Захаров, глядя при этом на сыщика со злобной насмешкой. – Легавые это. Ентот вон наш и два заморских.
– Замо-орскии-и… – хищно протянула Фимка, подкрадываясь к гостям вплотную.
– Отвали, сука костлявая! – отпихнула ее подруга. – Я первая фаев этих заприметила, мне и выбирать! – мутный взгляд Глашки остановился на Дмитрии Николаевиче. – Слышь, Клим, а оне по-нашенски по-православному-то разумеют?
Трактирщик снова захихикал.
– Так кто ж их знает-то. Проверь…
– Эй, мусью! – подбоченилась Глашка. – Чай в Парижу-то в твоем таких красавиц, как я, нету. Тувиль-то (жарг. бумажник) не жми. Угости барышню водкой, а после и в юрцах (жарг. в кровати) покувыркаемся, коли не поскупишься. Али не понимаешь, че говорю?
– Никак фраер этот нашими девками брезгует… – проскрежетал от двери обиженный Прокопушка, и общество неприятно загудело.
Дмитрий Николаевич вынул из кармана монету и бросил Глашке:
– Опохмелись.
– Хранцуз, а как по-нашенски-то лопочет, – удивился один из шпанки.
Толстая Глашка глянула на монету и жадно стиснула ее в кулаке. Заглядывающая ей через плечо Фимка прошамкала:
– Фартовый какой! Это ж и на кикер (жарг. наркотик) хватит! Пошли, Глашка, угостишь подругу, а то ведь должок за тобой…
Но Глашка уходить не собиралась, очевидно, имея на Дмитрия Николаевича серьезные виды.
– А что енто ты, господин хороший, от девушки-то честной откупаешьси? Али впрямь брезгуешь? – надвинулась она на Руднева.
Тревожный ропот в зале усилился, и тут наконец вмешался Клим.
– А ну, курвы! Пшли отседова! – рявкнул он. – А про тебя, Глашка, я все Никифору расскажу. Он тебя, тварь блудливую, на ножи-то поставит. Проваливайте, сказал!
Бабы заворчали, выплевывая матерную брань в адрес пришлых, но поторопились убраться.
Захаров обвел зал тяжелым взглядом, и бубнящие посетители притихли.
– Ты б, Виталич, нехристей своих обхождению поучил, – ухмыльнулся Клим. – Порвут же их наши за дурное воспитание.
– Это ты, Клим, хевру (жарг. компанию) свою поучи, чтобы не пыжились, – сухо ответил Терентьев.
– Грубый ты, господин надворный советник, – поцокал языком трактирщик, – и взнервленный какой-то. На-ка вот, выпей! Эта для особых гостей.
Захаров достал из-за стойки полуштоф, налил в стакан водки и пододвинул чиновнику особых поручений.
– Не балуй, Клим, – с расстановкой произнес Терентьев. – Знаешь же, что водки твоей я пить не стану. Раньше не пил и впредь не собираюсь.
– Не зарекайся, Виталич, – философски протянул трактирщик и выплеснул водку на пол. – Ты чего, господин надворный советник, пришел-то? Зачем я тебе понадобился?
– И то верно, Клим Иванович, пора о деле поговорить, – одобрительно кивнул Терентьев. – Только здесь больно ушей много. Давай-ка в кабинет пройдем. В тот, что с черным ходом.
Толстяк удивленно приподнял брови.
– Ну, давай, – отозвался он и подал знак мальчишке-половому с огромным родимым пятном в пол-лица и бегающими вороватыми глазами. Тот с важным видом занял место за стойкой.
Похожий на гигантскую жабу, Клим неспешно направился к лестнице, а Терентьев и его спутники пристроились следом.
Пыхтя и хрипло отдуваясь, трактирщик преодолевал ступени, через каждую пару шагов поминая то Бога, то черта. На полное восхождение ему потребовалось минуты две.
– Уморишь ты меня, Виталич, – посетовал он, тяжело переводя дыхание, и толкнул ближайшую к лестнице дощатую дверь.
– Так служба у меня такая – морить брата вашего поскудного, – откликнулся сыщик, заглянул в открытую дверь и, убедившись, что за ней никого нет, подал знак друзьям проходить вперед.
– Ты, Клим, мужик длинный (жарг. умный), – проговорил Анатолий Витальевич, попридержав Захарова за рукав. – Мне ведь тебя учить не надобно, что коли в твоем вертепе моим сотоварищам шкуру попортят, так и твои телеса в цынтовке (жарг. тюрьме) порастрясут. Так ведь?.. Потому скажи своим, чтобы зекст (жарг. тихо)!
– Не пыли, господин сыскарь, – оскалился трактирщик. – Новость-то слышал про то, как у нас тут в нужнике двух духов (жарг. городовых) нашли? Добрые люди говорят, один об гитару (жарг. воровской лом) темечком стукнулся, второй дерьмом захлебнулся… В страшные времена живем, Виталич! Уважение в людях пропало! Хорошо, мы с тобой друг к другу понятие имеем.
Толстые щеки Захарова заходили вверх-вниз в беззвучном лютом смехе.
– Не зли меня, Клим, – глухо предупредил Терентьев и, толкнув трактирщика в грудь, прошел следом за друзьями.
Кабинет, в который Клим Захаров привел своих гостей, оказалось длинной, вытянутой комнатой с небольшим окном, к которому с внешней стороны примыкала лестница, ведущая в адов лабиринт Хитровских задних дворов. Почти все пространство комнаты занимал длинный кривой стол, на котором пришкварилось несколько свечных огарков и бурели пятна, о происхождении которых лучше было не задумываться.
Стены кабинета были обклеены давно выцветшими и пошедшими черной плесенью обоями в мелкий цветочный орнамент. На одной из торцевых стен во всю ее площадь красовался гористый пейзаж, выведенный углем и прорезанный лезвием.
Руднев подошел к этому рисунку и замер перед ним, сосредоточенно нахмурив брови.
Ввалившийся вслед за надворным советником Клим удивленно крякнул:
– Чавой-то, Виталич, твой деланый хранцуз на стену-то пялится? – поинтересовался он.
– Не твоего ума дело, Клим. Надо, стало быть, – отозвался Терентьев и, подойдя к Дмитрию Николаевичу, спроси: – Что скажете?
Руднев не отвечал, водя по линиям рисунка напряженным взглядом. Потом он вынул из кармана фотографию, взглянул на нее и снова на рисунок и, наконец, тихо произнес.
– Я ничего не понимаю. Это очень странно, Анатолий Витальевич…
– Руднев! – прошипел ему в ухо надворный советник. – Вы не в Лувре, черт вас побери! Определяйтесь быстрее, пока нас на ремни не порезали!
– Я не понимаю, – упрямо повторил Дмитрий Николаевич. – Я не могу с уверенностью определить руку, Анатолий Витальевич. Про камеру-обскура знаете? Похоже, для создания изображения здесь и у Бахрушина использовали нечто подобное. Возможно, одно изображение – копия другого. Точная копия, понимаете?
– Че там этот шлепок лопочет? – подобравшись и зло прищурив глаза, спросил Клим, приближаясь к Рудневу и Терентьеву до тех пор, пока его не остановил взгляд Белецкого, в коем трактирщик безошибочно прочел нешуточную угрозу.
Захаров вязко застыл и свирепо процедил.
– Страх-то не теряй, господин легавый! Ты в моем доме. Нехай твой немец липовый зелками-то своими тут не блескает… Отвечай давай, Виталич, на че вам лубок ентот сдался?
– Кто это рисовал? – спросил Руднев, опережая ответ Анатолия Витальевича.
– Че? – переспросил Захаров, опешив от дерзости малахольного хлыща, посмевшего обратиться к нему напрямую.
– Кто, спрашиваю, рисовал? Знаете? – повтори Руднев.
– Я без него знаю, – неожиданно ответил Терентьев и указал на едва приметное пресечение линий в углу рисунка. – Это подпись Петра Михайловича Шнурова, в наших картотеках значившегося как Петруха Шнурок, живописца из Гуслиц. Тамошние мастера зело даровиты в смысле фальшивых денег и документов. Так ведь, Клим?
– А чего спрашиваешь, Виталич, коли и сам признал? – повел жирными плечами Захаров. – Оно верно, что Петруха Шнурок рисовал. Он, паскуда, должен мне был, вот я и дал ему расплатиться царапней этой. Слабость, знаешь ли, имел к папаше евойному. Больно уж тот фартовый шнифер (жарг. взломщик) был. Упокой господь… А что?
– Когда Шнурок с тобой расплачивался? – спросил Терентьев.
– Так уж года два, поди, – ответствовал Клим. – Ты ж, господин надворный советник, сцыкал (жарг. поймал) его на прошлую Пасху.
Анатолий Витальевич утвердительно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Руднева.
– Рисунок в Бахрушинской галерее в точности воспроизвели с этого, – заключил Дмитрий Николаевич. – Не срисовали, а скопировали с помощью проекции.
– Zeit, sich an den nächsten zu machen Punkt (нем. Давайте, переходить к следующему вопросу), – напряженно произнес Белецкий, не сводя глаз с Захарова. – Ich schätze, wir haben die Landschaft zu sehr genossen (нем. Мы слишком увлеклись пейзажем).
Клим хмыкнул.
– Он че, и вправду немчура? – спросил трактирщик Терентьева.
– А то! – подтвердил Анатолий Витальевич. – Стал бы я тебе врать!.. Слушай-ка, Клим, у меня в кармане портрет типчика одного лежит. Хотел бы я, чтобы ты на него взглянул. Поэтому я сейчас руку в карман опущу и картинку выну. Это я затем говорю, чтобы ты чего не подумал и лишнего не переживал.
– Все-то ты меня обидеть норовишь, господин надворный советник, – попенял трактирщик. – А я-то по своему мягкосердию даже шмонать вас не велел.
– Мягкосердие мне твое, Клим, хорошо известно. Чай, не первый год знакомы, – отозвался Анатолий Витальевич и очень медленно вынул из кармана портрет Правдолюба Безжалостного. – Знаешь его?
Захаров скользнул по рисунку быстрым приметливым взглядом и с ехидной улыбкой ответил:
– Слаб я глазами стал, Виталич, да и память уже не та.
– Неужто? – удивился Терентьев. – А я вот память имею отменную, хотя иной раз чего и не вижу. Так что и ты уж, Клим Иванович, напрягись. Я тебе подсказку могу дать. Человек этот не из блатных, но дела имеет с Михеем Черным. Ну?
– Не запряг! – окрысился Захаров. – Дайка еще раз гляну… Вроде как припоминаю, что и впрямь видал я его с Михеем.
– Здесь видал?
– А где ж еще?
– А в камору эту он заходил?
– Кабинет для серьезных гостей держим-с, а не для бакланов. Внизу он водку с Михеем жрал.
– Водку, это понятно. А что еще у них за дела?
Клим противно осклабился.
– У Михея и спрашивай, господин полицейский.
– И у него спрошу, а пока ты мне ответь. Что этот? Девками интересовался?
– Может, еще протокол трелить (жарг. требовать) станешь? А, Виталич?
Терентьев посуровел.
– Надо будет, и под протокол поговорим. За мной не заржавеет. Так что не дури, Клим! Коли спрашиваю тебя по-хорошему, так и ответь по-людски.
Улыбка трактирщика скривилась, глаза сузились, он поковырял ногтем в зубах и наконец процедил:
– По части девок фраерок этот захаживал. Но не для себя, а для грачей каких-то. Михей балаболил, что случай фартовый ему обломился. Дескать, фраер просил карточки девок для заказчиков, чтобы те выбрали, так он ему хипесниц (жарг. проститутки, которые обворовывают клиентов) и подсунул.
– Мне нужно видеть эти фотографии, – вмешался Руднев.
Клим с любопытством окинул Дмитрия Николаевича взглядом сверху вниз.
– А че это, господин надворный советник, хранцуз-то твой паленый какой-то? – поинтересовался он. – Все по-нашенски балакает. Вот пущай он по-хранцузки попросит, тогда, может, я и уважу.
– J'ai besoin regardiez cette photo. Je crois que j'ai compris (фр. Мне нужно увидеть фотографии. Я, кажется, понял), – торопливо обратился Руднев к Анатолию Витальевичу.
Захаров зло всполошился.
– А ну! Че он там гнусит?
– Так ты же сам просил, чтобы он на своем говорил, – пожал плечами Терентьев.
– Не нравится мне, с какой рожей он говорит! – прошипел Клим. – Темните вы штой-то!
– Он сказал, что ихние парижские шмары лучше наших русских, – дал вольный перевод Анатолий Витальевич. – Ты уж, Клим, не позволь посрамить честь державы! Покажи ему карточки. Нехай убедится басурманин, что и шлюхи у нас первейшие во всей Европе.
Захаров визгливо расхохотался, тряся рыхлыми телесами.
– Ладно покажу, не жалко. Тока они внизу, – сказал кабанчик и посторонился, пропуская гостей вперед к лестнице, но Анатолий Витальевич предоставил хозяину право идти первым.
– Нет уж, Клим Иванович! Я не ветошный (жарг. доверчивый), спину тебе подставлять не стану, – заявил он. – Не хочу, чтобы меня тоже в выгребной яме нашли. Шагай давай, а мы в арьергарде будем.
Внизу обстановка сделалась заметно напряженнее. Видимо, за то время, пока гости были наверху, почтенная публика успела себя подзудить. Лица сделались угрюмее, взгляды тяжелее, разговоры глуше. Однако под властным взглядом Клима Захарова дать себе волю блатная братия не смела.
Шумно переводя дух, трактирщик шуганул мальчишку-полового и вернулся за стойку, пошарил за ней и швырнул на столешницу стопку замусоленных фотокарточек.
– Пущай подавится гнида заморская, – свеликодушничал он.
Руднев разобрал пачку, вынул из нее несколько фотографий и показал друзьям. На этих снимках размалеванные девицы в одних корсажах и панталонах позировали в похабных позах на фоне той самой стены, кою украшало нетленное творение Петрухи Шнурка.
– Все, что нужно, мы узнали, – тихо сказал Дмитрий Николаевич, отодвигая карточки.
– Че? Не приглянулась ни одна? – ухмыльнулся Клим и глумливо подмигнул сыщику. – Может, ты, Виталич, какую выберешь? Уж я с Михеем для тебя сторгуюсь, в обиде не будешь.
– В другой раз, Клим, о твоем предложении потолкуем. Недосуг нынче, – ответил Анатолий Витальевич и повернулся уходить, взглядом велев своим спутникам идти первыми.
– Уж как рад был повидать тебя, господин надворный советник, – прохихикал толстяк Терентьеву вслед.
Провожаемые злобными взглядами, друзья почти дошли до выхода, но, едва они поравнялись с теми столами, где сидели бритый здоровяк и двое деловых, в дверь ввалился кособокий детина с перекошенным лицом, знакомый Рудневу по Молчановской подворотне. Кривой тоже сразу признал Дмитрия Николаевича, свирепо взревел и, отпихнув плечом все еще подпиравшего косяк обиженного Прокопушку, ринулся на давешнего врага. Тут же, как по команде, повскакивала с мест и остальная публика. Только безногий балалаечник поспешно заполз под ближайшую скамью, мальчишка-половой шмыгнул на задний двор, а хозяин заведения вальяжно развалился за стойкой с видом заинтересованного зрителя.
Последующая стычка была скорой.
Руднев нырнул под метнувшийся в его сторону кулак и пнул кривого в колено. Тот на подломившейся ноге накренился вперед, и тут же кулак Дмитрия Николаевича вмазался внезапному визитеру в челюсть с такой силой, что раздался хруст сломанной кости, и детина рухнул на пол, сбив с ног незадачливого Прокопушку. Руднев выхватил револьвер и наставил на деловых, дернувшихся в их сторону с ножами в руках.
Белецкий тем временем уложил бросившегося на него беглого, сперва оглушив его штофом, а после того, как тот от удара малость притормозил, врезал амбалу ребром ладони по шее. Гигант крякнул, осел и затих. В руке Белецкого тоже оказался револьвер, дуло которого уставилось в лоб Прокопушке, выползавшему из-под кривого детины.
Терентьеву, находившемуся от нападавших дальше остальных, и вовсе не пришлось пускать в ход кулаки. Он сразу выхватил казенный «Смит-Вессон» и пальнул под ноги первому из четырех юнцов, кинувшихся было в драку. Убедившись, что пыл у шпанки враз остыл, Анатолий Витальевич перевел оружие на трактирщика.
Клим Захаров мерзко хихикнул.
– Во дурак! Утопил щуку! И что теперь, ваше высокоблагородь, делать будешь? – поинтересовался он.
– Отзови собак, Клим! – стальным голосом приказал надворный советник. – Не наводи на грех!
Слащавая женоподобная физиономия трактирщика сделалась по-звериному лютой.
– Это ты пес легавый и шавки твои… А тутась волки… Вот они вас сейчас, паскуд, с прихвата (жарг. возьмут за горло), – проскрежетал Захаров.
– Если кто из твоих, Клим, решит пойти на складку (жарг. решится на убийство), хана тебе, мразь! – в тон бандиту ответил сыскной чиновник. – Больше предупреждать не стану! Скажи своим упырям, чтоб не трекались (жарг. не дергались, не рыпались). Дай нам уйти без крови.
– А валяй! – Клим махнул на дверь жирной рукой. – Тока я тута царь и бог, а за дверьми уж сам разбирайся, господин надворный советник. Тама я не указ. Шлепнут вас, я не при делах. Да и знай, Виталич, тому, кто мне твою башку принесет, я до гроба задарма наливать стану.
– И на том спасибо, Клим, – ответствовал Терентьев, пихая друзей к двери. – Бог даст, еще свидимся.
Не опуская оружия и держась плечом к плечу, трое друзей вышли из «Захаровского» кабака и, направились прочь из Хитровского тартара, зорко следя по сторонам за злобной навязчивой публикой, обступившей их со всех сторон и готовой в любой момент кинуться и учинить над чужаками жестокую расправу.
Только выйдя к Китай-городу, они убрали револьверы и перевели дыхание, а желание до разговора вернулось к ним лишь к тому моменту, как они дошли до оставленного на Яузском бульваре экипажа.
Терентьев вызвался отвезти Руднева и Белецкого на Пречистенку, намереваясь сам вернуться в контору.
По дороге Дмитрий Николаевич поделился с друзьями своими выводами насчет схожести рисунков в «Захаровском» кабаке и Бахрушинской галерее.
– Убийца составил целое изображение по нескольким фотографиям и перевел его на стекло, – объяснил он. – А после с помощью системы линз и ламп спроецировал на стену галереи и обвел. Поэтому картинки идентичны. А это значит, он снова обвел нас вокруг пальца, оставив без улик.
– Не убивайтесь, друг мой, – утешил Руднева Анатолий Витальевич. – Суд к заключению экспертов в вопросах схожести почерка и тому подобного, как вы знаете, относится с сомнением. Но вот ежели мы найдем фотографии и стекло с рисунком, тут уж ему не отвертеться, – и, немного помолчав, надворный советник мрачно добавил. – Да и что-то мне подсказывает, Дмитрий Николаевич, что до суда дело у нас не дойдет.