– Глупо получилось! Вы уж простите меня, господа, что волноваться заставил! – конфузливо извинялся Старин.

Фотограф, голый по пояс, сидел на стуле посреди скромной и унылой гостиной Рыбинского, а доктор Дягелев, ворча себе под нос что-то насчет дурной головы и лишенных покоя ног, обрабатывал его простреленную накануне и сильно кровившую после падения руку.

Тут же в гостиной находились Терентьев и Руднев, а Белецкого и Савушкина оставили присматривать за Рыбинским.

– Я оступился как-то неловко, – объяснял Вениамин Юрьевич, время от времени охая и шипя от боли. – Хотел за перила удержаться, а рука не послушалась, ну и свергся. Видать, рука зажить как следует еще не успела.

– А вы ее еще пару раз о ступени приложите, так она и вовсе не заживет, – сердито цыкнул на фотографа доктор. – Станете дальше дурака валять, вовсе руки лишитесь.

– Да будет вам меня пугать, Филипп Иванович! – криво и болезненно усмехнулся Старин. – Это из-за царапины-то?

– Я, милостивый государь, из-за вот точно такой же царапины у Шипкинского перевала16 аж цельному генералу руку ампутировал, – брюзгливо возразил Дягелев. – Гангрена, она, батенька, шутить не любит. Ей и меньшей царапины хватить может, извольте-с знать!

– Вы, Старин, на кой ляд вообще из дома вышли и как здесь оказались? – перебил Филиппа Ивановича надворный советник, сердящийся на фотографа ничуть не меньше почтенного эскулапа.

– Я по делу, – живо откликнулся Вениамин Юрьевич. – Рука-то у меня утром уже не сильно болела, и я смог «Кодак» залатать. Потом ко мне наш околоточный зашел, мы с ним приятельствуем. Сказал, что нынче утром еще одно убийство картинное случилось. Я понял, что вы, Анатолий Витальевич, на место происшествия звать меня не стали, ну и подумал, что хоть на вскрытии долг свой, пусть и скромный, но выполню. В общем, приехал я в морг, а там ни Филиппа Ивановича, ни его ассистента. Санитар мне доложил, что доктор у Евдокима Лаврентьевича на квартире и что полицейский, привезший с последнего убийства труп, сказывал, будто Рыбинский был обнаружен на месте происшествия едва ли не в буйном помешательстве, и потому теперь значится первым подозреваемым.

– И зачем только криминальную сводку в газетах печатают, когда у служивых чинов языки длиннее, чем у базарных баб?! – хмуро проворчал надворный советник.

– В данном случае очень даже хорошо, что санитар и полицейский болтливыми оказались, потому как я вас всех быстро смог найти! – едва ли не радостно воскликнул в ответ Вениамин Юрьевич и замолчал, торжествующе обводя взглядом присутствующих.

– Старин, если не хотите еще раз с лестницы слететь, не испытывайте мое терпение! – угрожающе предупредил Терентьев. – Сворачивайте пролог и говорите уже наконец, что у вас за дело!

Фотограф указал здоровой рукой на свой пиджак.

– Там в кармане пачка фотографий из Бахрушинской галереи. Я вчера вечером успел напечатать.

Руднев подал пиджак Вениамину Юрьевичу, и тот достал пачку фотографий.

– Посмотрите на те, где общий план со стеной, – сказал он, передавая фотографии Анатолию Витальевичу.

Надворный советник нацепил очки и внимательно вгляделся в черно-белое изображение.

– Что я должен здесь увидеть? – спросил он и отдал фотографии Рудневу, который взглянул и пожал плечами.

– Обратите внимание на рисунок, что на стене, – торопливо заговорил Старин. – Вам, Дмитрий Николаевич, он вряд ли что-то скажет, а вот вы, Анатолий Витальевич, возможно, вспомните, где его раньше видели.

Терентьев снова посмотрел на карточку.

– Не помню. Объясните, – коротко бросил он.

– Есть такой кабак на Хитровке не то «Егорьевский», не то «Тимофеевский». В нем с полгода назад поножовщина была и семерых порешили…

– «Захаровский»! – Анатолий Витальевич хлопнул себя по лбу. – Точно! Да вы, Старин, молодчина! – и он объяснил вопросительно смотрящему Рудневу. – В «Захаровском» кабаке есть вроде как отдельный кабинет для козырных. Так там на стене аккурат такой же ландшафт нацарапан. Я, конечно, не побожусь, что пейзажи эти один живописец малевал, но сходство даже для меня очевидное.

– Правдолюб про этот кабак писал и подельников себе оттуда набрал, – припомнил Руднев и, присмотревшись к пейзажу, заметил: – Академично нарисовано, словно фон для театра или для портрета.

Филипп Иванович, к тому времени закончивший перевязку и опустивший рукава рубашки, тоже просмотрел фотографии.

– Знаете, господа, на что это похоже? – сказал он. – Я, если вы Анатолий Витальевич, помните, несколько лет назад в Англию на консилиум ездил по судебной медицине и там близко сошелся с одним своим британским коллегой, сэром Уильямом Арроном Кентвилом. Анатом он от Бога, но, как все англичане, эксцентричный чудак. Он рассказал мне, что в студенчестве подрабатывал тем, что покойников готовил к семейным фотографиям. Есть у них на Туманном Альбионе такая безбожная традиция: мертвецов, будто живых, с родственниками фотографировать. Сэр Уильям мне даже показывал такие фотографии. Неприятное, я вам доложу, зрелище даже для судебного доктора.

– Дикари ваши англичане, – резюмировал Терентьев и гаркнул: – Савушкин!

Савелий Галактионович в тот же миг материализовался в дверях гостиной.

– Берите казенный экипаж, что меня внизу дожидается, и отвезите Вениамина Юрьевича домой. А караульного сюда кликните, – приказал надворный советник.

– Анатолий Витальевич, я не согласен! – взбунтовался фотограф, которому Руднев уже помог нацепить рубашку и пиджак. – Я тоже в сыскной команде состою, хоть и при фотоаппарате. И коли дело такое серьезное, обязан быть в строю. Я в морг поеду с доктором на вскрытие гречанки.

Старин решительно вскочил, но сил у него оказалось немного, и он с поплывшим взглядом плюхнулся обратно на стул.

– Не дурите! – прикрикнул на пациента Дягелев. – Вы крови достаточно потеряли. Я вам как врач велю покой соблюдать. Тем паче, что вскрытие Калисто я уже провел, – Филипп Иванович коротко отчитался. – Снова удушение, но на этот раз убийца сперва оглушил жертву, и душил он ее не руками, а удавкой с зажимом. Убирать тело он тоже не стал. Видимо, спешил и опасался привлечь лишним шумом внимание соседей.

При этих словах доктора в голове Руднева тревожно мелькнула какая-то мысль, но так неявственно и мимолетно, то он не успел ее ухватить.

– Старин! – грохнул теряющий терпение Анатолий Витальевич. – Я с вами дискутировать не намерен. Осмелитесь меня не послушать, я вас под арест посажу. Забирайте его, Савушкин! И Кодак его донесите.

– Я сам! – взвился Старин, но под суровым взглядом надворного советника присмирел.

– Я сказал, Савушкин донесет! – рыкнул Терентьев. – Чай он у нас не совсем балбес безрукий, не разобьет ваше сокровище.

Савелий Галактионович подхватил одной рукой пресловутый Кодак, а другой фотографа под локоть и, сочтя за лучшее воспринять последние слова начальства за комплимент, ретиво отправился исполнять приказание.

В квартиру поднялся городовой, дежуривший в ней до появления Терентьева и выставленный надворным советником на время проведения допроса. Он прошел к Рыбинскому, туда же вернулась приглашенная Дягелевым сиделка.

– Мне нужно заехать в контору, – заявил Анатолий Витальевич, обращаясь к Рудневу и Белецкому. – Аркадий Францевич моего отчета ожидает. Буду просить его все силы полиции на поиски журналиста бросить. Вы со мной, господа?.. – Руднев кивнул. – Тогда едемте…

– Анатолий Витальевич, подождите, – остановил надворного советника Дягелев. – Могу я вам пару слов сказать? Приватно.

Руднев с Белецким откланялись и ушли дожидаться Терентьева на улицу.

Анатолий Витальевич уселся на тот стул, на котором до того перевязывали Старина, и хмуро уставился на доктора, предугадывая, о чем предстоит разговор.

– Слушаю тебя, Филипп Иванович.

Наедине сыщик и патологоанатом переходили на «ты».

Дягелев нервно прошелся по гостиной туда-обратно и остановился пред Терентьевым, сцепив за спиной руки.

– Что ты, Анатолий Витальевич, с Рыбинским думаешь делать? – спросил он отрывисто.

– А что тут думать? Он признался в разглашении сведений, составляющих служебную тайну, о сохранении коей давал подписку. То есть признался в должностном преступлении, которое к тому же может иметь прямое отношение к смертоубийству нескольких человек, а, возможно, и спровоцировало их.

– То есть он снова на каторгу пойдет?

– Это суд решать будет. Мое дело – дознание.

– Но коли будет суд, он пойдет на каторгу? – настойчиво повторил вопрос Дягелев.

– Пойдет. Сам знаешь, Филипп Иванович.

Доктор снова прошелся по комнате, после пододвинул второй стул и сел напротив друга.

– Не выживет он там, Анатолий Витальевич, – Терентьев ничего не ответил, и Дягелев жарко продолжил. – Его же не к политическим теперь отправят. А уголовники ему и анархическую юность припомнят, и службу при сыскном. Да и без этого, с ногой со своей он долго не протянет.

– К чему ты мне все это говоришь, Филипп Иванович? – сыщик в упор смотрел на доктора.

Дягелев пристальный взгляд выдержал и с расстановкой произнес:

– Не давай делу ход, Анатолий Витальевич. То, что документы Евдоким Лаврентьевич крал, узнать после пожара никак невозможно. А гада этого, журналиста, ты все едино теперь поймаешь.

– Филипп Иванович, твой Рыбинский закон преступил и уже не первый раз. Ежели ему все с рук сойдет, где гарантия, что он еще каких дел не наворотит?

– Я тебе гарантию дам! И обещаю, что за грехи свои Рыбинский в полной мере расплатится. У меня университетский друг в Преображенской больнице17 работает. Он устроит туда Евдокима Лаврентьевича санитаром. Это не каторга, но, поверь, немногим лучше.

– Отчего же ты думаешь, Филипп Иванович, что Рыбинский оттуда не сбежит?

– Я с него честное слово возьму.

– Видится мне, что цена его честного слова невелика, – покачал головой Терентьев. – Слабовольный он и обиженным себя мнит. Ты вот, Филипп Иванович, за него заступаешься. Жалеешь. И более того, сам Рыбинский считает, что жалости заслуживает. А с чего вдруг? С того, что каторгу прошел и увечье получил? Так ведь каторгу ему назначили не за прокламацию в кармане, а за то, что с бомбистами якшался. И нога у него не в бою ранена и не лиходеем поломана. Ты вот что-то не вспоминаешь, что не только Георгия18 с Балкан привез, но до сих пор шрапнель под лопаткой носишь… Невеста у Рыбинского погибла? Так и это он сам допустил!..

– Не судите, да не судимы будете, – тихо проговорил Дягелев.

Теперь уж надворный советник вскочил и заметался по гостиной.

– Хорошо, – заговорил он, останавливаясь перед доктором. – Допустим, прав ты, Филипп Иванович, в своем христианском милосердии. Но меня-то ты на что толкаешь? Признания Рыбинского в официальном протоколе зафиксированы. И коли я бумаги в топку отправлю, то сам преступником стану.

– Зачем в топку, Анатолий Витальевич? Под сукно положи. Где тебе сейчас Рыбинским заниматься, когда ты такого душегуба ловишь? А там, глядишь, уж и забудется все.

– Забудется, говоришь?

– Забудется, Анатолий Витальевич!

– А ничего, что протокол этот Савушкин писал? Чему я мальца-то научу?

– Человечности! Этому, Анатолий Витальевич, немногие научить могут!

Терентьев снова сел и долго молчал.

– Вот недаром тебя Руднев змеем изобразил, Филипп Иванович! Ведь как есть, змей лукавый!.. Я тебе ничего обещать не стану, но и то верно, что недосуг мне сейчас валандаться с грехами господина Рыбинского. Пускай до поры до времени за убогими ходит, а там решим… И не благодари, потому как разговора между нами никакого не было!

И взбаламученный сыщик, не прощаясь, ушел.

Всю дорогу до дома Старин без умолку молотил языком, мешая Савелию Галактионовичу сосредоточится на главном. Савушкин деликатно поддакивал и языком цокал, но при этом всячески старался отвлечься от бесконечных рассказов фотографа о его невероятном жизненном опыте, в котором тот умудрялся выискивать основания для самых фантастических версий происшедших за последние дни в Москве преступлений «Живописца», как назвал для себя злодея Савелий Галактионович.

Младший делопроизводитель уже не сомневался, что убийцей является пресловутый журналист. Савушкин был большим поклонником Уильяма Гамильтона и его «Бесед о философии и литературе», где черным по белому было написано: «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem» (лат. Не следует множить сущности без необходимости)19. И младший делопроизводитель, как ему казалось, всегда стремился свято придерживаться этого принципа. Но дотошному и въедливому Савушкину все же не давал покоя вопрос, заданный Анатолием Витальевичем после их давешнего разговора, для Савелия Галактионовича незабываемого, почему «Живописец» выбирал именно те картины, которые выбирал?

По понятным причинам минувшую ночь придаваться размышлениям Савушкину было недосуг, и вот теперь он всячески пытался наверстать упущенное. Справедливости ради стоит признать, что идею ему подал все-таки Вениамин Юрьевич своей неуемной болтовней.

Из откровений Старина выходило так, что за свою жизнь он немало попутешествовал по Европе и повидал едва ли не все достопримечательности Старого Света. Савелий Галактионович припомнил, что, называя воспроизводимые «Живописцем» шедевры, Дмитрий Николаевич упоминал всякие разные Европейские музеи, и младшего помощника сыщика озарило. Вероятнее всего убивец повидал оригиналы своих чудовищных копий в галереях разных стран, посещение которых можно было отследить, запросив Европейские таможни и сверив отметки в паспорте.

Памятуя извечное назидание Анатолия Витальевича, что поймать преступника – дело нехитрое и абсолютно бессмысленное, если нет доказательств вины оного, Савелий Галактионович здраво рассудил, что коли ему удастся найти подтверждение посещения Правдолюбом тех самых мест, где хранились картины, то он внесет свой ощутимый вклад в дело обезвреживания злодея. Поэтому, после того как он препроводил Вениамина Юрьевича домой, все еще безостановочно разглагольствующего, но совершенно неспособного ни на что более, Савушкин метнулся в книжный магазин Собакина, где, как он слышал от Белецкого, продавались лучшие искусствоведческие справочники и каталоги, и на весь имеющийся у него до конца месяца остаток жалования купил толстенный справочник средневековой европейской живописи. В фолианте этом значились все самые известные полотна с указанием музеев, в которых они выставляются и сборников литографий, в которых представлены их копии для ознакомления.