Спустя пару часов тело несчастной гречанки увезли. А доктор Дягелев в сопровождении двух полицейских увез и своего ассистента, которого Анатолий Витальевич дозволил поместить под домашний арест. Филипп Иванович накачал Рыбинского успокоительными, но тот так и не пришел в себя от потрясения и был абсолютно не способен давать какие-либо показания.

– У него кататония, – констатировал Филипп Иванович. – Надеюсь, что рассудок не пострадал, но может пройти несколько часов или даже дней, прежде чем Евдоким Лаврентьевич сможет нормально говорить. Я побуду с ним, а если возникнет необходимость, приглашу профессиональную сиделку. Как только состояние моего коллеги позволит провести допрос, я сообщу вам, Анатолий Витальевич.

Терентьев не стал возражать почтенному доктору, но втихаря от него приказал не спускать с Рыбинского глаз.

Руднев взял на себя скорбную миссию сообщить Флоре о произошедшем с ее служанкой несчастье и за то время, пока тело было еще в квартире, съездил в особняк Миндовского, а потом снова вернулся на Пятницкую.

Белецкий тоже уезжал и привез с Пречистенки литографию «Распятой грешницы».

Руднев с Белецким столкнулись у входа в квартиру, где их, в свою очередь, встретил Савушкни, снятый Анатолием Витальевичем с дежурства, истиной цели которого Савелий Галактионович так и не узнал.

Младший делопроизводитель по всей форме доложил, что по первому заключению убийство схоже с предыдущими и что никаких улик и следов, как и в прошлые разы, не обнаружено, а также посетовал, что господин надворный советник крайне недоволен тем фактом, что заместо раненого Вениамина Юрьевича фотографии делал один из агентов, у которого, по авторитетному мнению Анатолия Витальевича, и глаза не на том месте, и руки не так пришиты.

Сопровождаемые этим сумбурным докладом, Руднев с Белецким прошли в оскверненную светлицу.

Несмотря на убранный труп, место преступление выглядело пугающе.

На стене, в изголовье застеленной белым шелковым покрывалом кровати, поверх тканевых обоев с набивными розовыми бутонами углем был нанесен жуткий контур, обозначающий местоположение тела. Абрис убиенной повторял очертания распятья, а кровавые потеки и след от гвоздей в тех местах, где должны были быть запястья и щиколотки жертвы, делали это сходство еще более разительным и отталкивающим в своем кощунстве.

– Как он ее туда поднял? – спросил Руднев.

– Он сдвигал кровать и пододвигал комод, – объяснил Терентьев, указывая на свежие царапины на паркете. – Не поленился, окаянный…

– Тогда маловероятно, что это мог быть Рыбинский, – заключил Дмитрий Николаевич. – При значительном повреждении колена такие атлетические упражнения вряд ли могут быть под силу.

Терентьев пожал плечами в ответ, давая понять, что он пока никакую версию не готов снимать со счетов.

Руднев тем временем подошел к кровати, на которую было выставлено несметное полчище кукол, составлявшее наивное счастье убогой Агаты.

– Я правильно понимаю, что куклы изображают людей на картине? – спросил Терентьев, и Дмитрий Николаевич подтвердил его предположение. – Ну, уже хорошо, что хоть не мертвецы, – философски заключил надворный советник.

Он указал на одну из кукол в мужском платье, к которой была прикреплена Рудневская визитная карточка, та самая, которую он накануне отдал Калисто после их разговора у церкви Симеона Столпника.

– Эта кукла, видимо, должна изображать вас, Дмитрий Николаевич, – сказал Терентьев, – Можете объяснить почему?

– Понятия не имею, – признался Руднев. – Я знаю эту картину только по общему сюжету. И еще знаю, что искусствоведы никак не могут определиться, кто на ней – святая Юлиана или святая Либерата. Обе были распяты.

Белецкий вынул из кармана свернутую в трубочку литографию и протянул Рудневу.

– Я, кажется, догадываюсь, что этот сумасшедший имел в виду, – хмуро сказал он. – Простите, Дмитрий Николаевич, но убийца откровенно издевается над вами.

Руднев развернул литографию и скрипнул зубами.

– Остряк, – процедил Дмитрий Николаевич, отдавая литографию Терентьеву.

Анатолий Витальевич взглянул и помрачнел.

– Дмитрий Николаевич, – настойчиво спросил он, – сколько людей знает про вашу боязнь мертвецов?

– Я не подсчитывал, – сердито ответил Руднев. – Но, как вы понимаете, я не стремлюсь рассказывать об этой своей слабости всем и каждому.

Пока шел этот странный и напряженный диалог, заинтригованный Савушкин заглянул через плечо надворного советника, вгляделся в литографию, и досада консультанта стала ему ясна.

Картина, на взгляд Савелия Галактионовича, была странной и какой-то чрезмерно унылой. На фоне серого сумрачного пейзажа возвышался крест, к которому была привязана молодая женщина со страдальческим, но абсолютно земным выражением лица. Под крестом без всякого соблюдения правил перспективы была изображена толпа людей в диковинных одеяниях и со всевозможными гримасами на лицах, призванными, по всей видимости, отобразить неоднозначное отношение средневековой общественности к публичной казни. Среди гротескных физиономий были и гневные, и недоумевающие, и скорбящие, а один из персонажей, видать, вовсе сраженный зрелищем жестокой расправы над слабой, беззащитной женщиной, в бесчувствии лежал на руках своих более стойких сотоварищей.

Савелий Галактионович понял, что этот впечатлительный тип и должен был намекать на Дмитрия Николаевича, отличавшегося, как Савушкин сам убедился накануне, болезненным восприятием подобных сцен.

Руднев забрал у Терентьева литографию, и младший делопроизводитель тут же деликатно отвел глаза от картинки, не желая смущать консультанта своей догадливостью. Однако тот внимание на Савушкина не обратил, а принялся методично исследовать каждую пядь комнаты, сопоставляя ее с изображением на литографии.

– Я не вижу никаких намеков на его следующий шаг, – наконец заявил Руднев. – Он обыгрывает меня. Ведет за собой на веревке, словно козу на базар! Черт возьми! Мне не хватает мозгов разгадать его замысел! – в голосе Дмитрия Николаевича отчетливо звучали злость и отчаяние. – Белецкий, едем домой! Мне нужно еще раз пересмотреть все факты, перетрясти все его подсказки! Анатолий Витальевич, сообщите мне, пожалуйста, как только будут новости.

И с этими словами Руднев, не оглядываясь, направился прочь из проклятой квартиры.

Всю дорогу до Пречистенки Дмитрий Николаевич молчал и выглядел мрачнее тучи, а приехав домой, тут же ушел к себе в мастерскую.

Спустя несколько часов он позвал Белецкого.

– Мне нужен бесстрастный взгляд человека, не вовлеченного в эту историю лично, – заявил Руднев, принимая из рук Белецкого чашку кофе и делая жадный глоток.

– Вы действительно думаете, Дмитрий Николаевич, что меня мало трогает тот факт, что какой-то сумасшедший убийца объявил вам вендетту? – обиженно спросил Белецкий, пытавшийся преодолеть расстояние от двери до стоявшего у окна стола таким образом, чтобы не наступать на записки и рисунки, устилавшие пол.

– Я так не думаю, но, согласись, ты все-таки будешь более объективен в вопросах, касающихся непосредственно меня.

– Я просто буду по-своему субъективен, – возразил Белецкий, пристраивая поднос с кофейником на стол, заваленный бумагой, банками с краской, карандашами, угольными мелками, кистями, шпателями и прочим художественным инвентарем.

– Пусть так, – согласился Дмитрий Николаевич, освобождая рядом с собой место для Белецкого.

Тот кое-как примостил поднос среди непостижимого для него творческого беспорядка и сел на пол рядом с другом.

– Итак, Дмитрий Николаевич, чем я могу быть вам полезен? Желаете спросить, какие из ваших грехов могли бы довести человека до исступления? Я бы назвал чрезмерное самомнение, упрямство, беспечность в некоторых вопросах и занудство в других, а также склонность к беспорядку, – Белецкий обвел рукой мастерскую. – Такое, на мой взгляд, несомненно, заслуживает небесной кары.

Руднев улыбнулся.

– Я очень ценю твое мнение, Белецкий, а еще больше – твою попытку поднять мне настроение. Но если серьезно, то убийца скорее всего уже обозначил то, в чем меня обвиняет. Его записка была написана на литографии «Клеветы». Вряд ли это случайно. Значит, он намекает, что я возвел на кого-то напраслину. Скорее всего, это говорит в пользу версии о связи убийцы с каким-то из расследований, в котором я принимал участие. Или ты бы мог назвать историю, в которой я проявил себя клеветником?

Белецкий задумался.

– В вопросах чести вы щепетильны, поэтому преднамеренная клевета исключается, – наконец сказал он. – Случайная, конечно, могла иметь место, хотя у вас нет привычки нелицеприятно высказываться о людях при третьих лицах или распространять злые слухи. Однако клеветой мститель может считать и болезненную для себя истину, тогда мы его не угадаем.

– С расследованиями тоже не угадаем, – уверенно заявил Руднев. – Может быть так, что кто-то, питающий симпатию или привязанность к преступнику, даже и не упомянутый в деле и не попадавшийся в поле нашего зрения, не готов верить во вполне реальную виновность злодея. Короче говоря, я пришел к выводу, что копание в моем прошлом ничего нам не даст.

– И какую альтернативу вы предлагаете?

Руднев пододвинул другу лист бумаги, на котором были нарисованы перчатка, мольберт, солнцеворот, змей и череп.

– Мило, – оценил Белецкий. – Похоже на игру в шарады.

– Это не шарада, а перечень фактов, которые убийца знает обо мне, – возразил Дмитрий Николаевич. – Ничего странного не замечаешь?

– Вам придется мне растолковать, – покачал головой Белецкий.

Руднев принялся объяснять, указывая поочередно на каждый рисунок:

– Предсказание пифии о руке, то есть он знает про мой шрам. Он знает, что я художник и что работы мои у Бахрушина выставлены. Далее, солнцеворот на визитке некоего Яшмового А. Я. В свете всего остального я склонен считать, что это тоже намек. Значит, он знает и о том старом деле, причем в подробностях. Он также знает про рисунок в кабинете Филиппа Ивановича и знает про мою некрофобию. Более всего людей знает о моем занятии живописью. Про ожог тоже немало кому известно. В конце концов, как мы уже с тобой рассуждали в приложении к пифии, о нем немудрено догадаться, просто видя, что я никогда не снимаю перчатку с руки. Некрофобия круг посвященных сужает, но и о ней, если подумать, известно многим. Не говоря о сыскном и домашних, в этот секрет были посвящены мои товарищи по факультету и преподаватели, которые знали, как я анатомического театра шарахался. Мне приходилось признаваться знакомым, когда я отказывался идти на похороны. И наверняка среди осведомленных нашлись болтуны, не преминувшие поделиться забавным анекдотом еще с кем-то, – Руднев взял чистый лист бумаги, нарисовал на нем две большие пересекающиеся окружности, подписал «Рука» и «Художник», а после нарисовал третью поменьше, но большей частью пресекающую две первые, и подписал «Страх».

– Теперь рисунок у Дягелева, – продолжил он. – Тех, кто мог про него знать, не так много, и не только потому, что в кабинете у Филиппа Ивановича все-таки ограниченное число посетителей бывает, но и потому, что рисунку этому всего четыре года, – Дмитрий Николаевич провел еще одну окружность, существенно меньшую предыдущих и пресекающую их, и подписал «Морг».

– Не совсем верная подпись, – заметил Белецкий. – Рисунок ваш не только в морге могли видеть. Вы Филиппу Ивановичу его дарили в конторе сыскного в присутствии по крайней мере полудюжины человек, я помню.

– Хорошо, справедливое замечание, – согласился Руднев, зачеркнул слово «Морг» и подписал «Рисунок». – Переходим к самому малоизвестному, – он на секунду запнулся, и после голос его стал звучать глухо и напряженно. – В целом, дело об убийствах в моем имении – не секрет, тем более что из-за гибели матери и сестры оно получило, как говорят газетчики, широкий общественный резонанс. Однако далеко не все подробности были обнародованы. В том числе за рамки официального дознания не выходили факт пропажи статуэтки алтайского божка из коллекции моего отца и ее название – Яшмовый Ульгень. Также осталось сокрытым то, что на месте одного из убийств было обнаружено изображение солнцеворота.

Дмитрий Николаевич смолк и принялся тереть изувеченную руку, которая начинала нестерпимо болеть каждый раз, когда он возвращался к воспоминаниям об этих трагических событиях.

Белецкий поднялся, налил Рудневу еще одну чашку кофе и настойчиво сунул в руки, зная, что привычные обыденные движения унимают у того мнимую боль.

– И какие выводы вы, Дмитрий Николаевич, делаете из вышесказанного? – спросил он, снова садясь подле Руднева.

– Тут два варианта, – заговорил Дмитрий Николаевич уже спокойней. – Первый – наш мститель действительно имеет непосредственное отношение к тому делу. Второй – он каким-то образом узнал подробности уже в настоящее время. Если история тянется из тех времен, то возникает вопрос: почему он решил вытащить ее на свет именно сейчас? Если же мститель раскопал подробности, то каким образом?

Дмитрий Николаевич нарисовал пятую, совсем маленькую окружность, оставив ее без подписи, и в образованном пресечением линий пятиугольнике поставил вопросительный знак.

– Он где-то здесь? – сказал он, постучав карандашом по пятиугольнику. – Кто-то, чья осведомленность отвечает всем пяти условиям.

Белецкий как-то странно переменился в лице, забрал у Руднева карандаш и вписал в пятиугольник своим каллиграфическим почерком «Белецкий» и «Терентьев».

– Это самое очевидное, – сказал он.

Руднев метнул на друга короткий пытливый взгляд и с расстановкой сказал:

– Ты прав, и более того, я уверен, что к такому выводу мститель меня и толкает, желая потерзать мою душу подозрениями в отношении самых близких мне друзей. Но если не поддаваться первому порыву, то есть другой вариант, расширяющий твой список. Необходимой информацией может обладать человек из сыскного, знающий про рисунок, подаренный Дягелеву, и имеющий доступ к старым делам.

В этом месте разговор их был прерван. В дверь деликатно постучали, и после ответа Руднева в нее просунулась седая голова Тимофея Кондратьевича.

– Дмитрий Николаевич, вам их высокоблагородие господин чиновник особых поручений телефонировали, – ворчливо доложил слуга. – Велели передать, что некий Рыбинский пришел в себя и готов каяться, и потому вам немедля требуется отправляться к этому Рыбинскому на квартиру. Я ему сказывал, что барин еще отобедать не изволили, а ентот грубиян назвал меня старым хрычом и велел не выпендриваться, а как есть слова его вам передать. Я оно, конечно, все, как велено, передал, но и вы Анатолию Витальевичу передайте, что я на него теперича в обиде и за «старого хрыча», и еще пуще за то, что вы, батюшка, который день без обеда на одном, прости господи, кофею обходитесь.

Когда Руднев с Белецким приехали к Рыбинскому, там их уже дожидались доктор Дягелев, Терентьев и Савушкин. Сам Рыбинский, на вид абсолютно больной, с серым дергающимся лицом, сидел в кровати на высоких подушках и переводил безнадежный взгляд с одного лица на другое.

Терентьев официальным тоном заявил, что готов начать допрос, и все присутствующие разместились по маленькой спальне, нестерпимо душной, несмотря на распахнутое настежь окно. Филипп Иванович сел у изголовья постели, явственно обозначив себе роль лечащего врача. Савушкин приволок из гостиной шахматный столик и, пристроив на нем свое бюро, скоро и уж без подсказки начальства написал преамбулу к протоколу. Белецкий по своему обыкновению оккупировал подоконник, а Дмитрий Николаевич выбрал для себя место на стоящем в углу старом сундуке.

Надворный советник по всей форме обозначил Рыбинскому суть происходящего и предупредил о последствиях, к коим может привести преднамеренное введение дознания в заблуждение или утаивание от оного каких-либо фактов, а после добавил уже неказенным языком:

– Евдоким Лаврентьевич, вы человек, так сказать, с печальным опытом, потому все понимаете. Пятно на вашей благонадежности лежит несмываемое, отчего доверие у дознания к вам ниже, а наказание, коли вы его заслуживаете, к вам будет строже. Сделать вас козлом отпущения проще простого, но, Бог свидетель, мне важно истинного злодея отловить, а не начальству отчитаться о завершении дела. Потому я к вам абсолютно беспристрастен, но, если вы меня обманывать вздумаете – а я это непременно пойму, уж не сомневайтесь! – так вот, если вы станете врать, я всякое ваше слово и всякий выявленный мною факт стану трактовать против вас. Ясно вам?

– Ясно, – слабо отозвался Рыбинский. – Я все вам расскажу, господа. И честью клянусь, врать не стану. Оно теперь уж без разницы, какая мне участь уготовлена.

– О переживаниях своих, господин Рыбинский, вы нам после расскажете, – одернул врача надворный советник. – Сейчас важны факты из практической области. Итак, Евдоким Лаврентьевич, вы знали покойную служанку Флоры Петровны Макаровой, именуемую Калисто?

– Да, – глухо ответил Рыбинский.

– В каких отношениях вы с ней состояли?

– Мы собирались пожениться.

– Как вы познакомились?

– Случайно. В церкви. Это не имеет отношения к делу.

– Судить о том, что имеет отношение к делу, а что нет, буду я, – отрезал Терентьев. – Вчера вы приходили в контору с предварительным отчетом Филиппа Ивановича?

– Да.

– Кому вы его передали?

– Никому не передал. На столе в архиве, видать, забыл.

– То есть вы входили в архив?

– Да.

– Зачем же?

– Мне сказали, что там я смогу застать господина Руднева. Я хотел передать отчет ему, поскольку, по словам дежурного, вас в тот момент в конторе не было.

– Отчего же не передали?

– Его не оказалось в архиве.

– А кто там был?

– Никого не было.

– И что вы сделали, когда обнаружили, что господина Руднева нет в архиве?

Рыбинский втянул голову в плечи и закрыл глаза. Дягелев положил пальцы на запястье ассистента.

– Доктор, он может продолжать? – спросил Анатолий Витальевич.

– Я могу, – встрепенулся Евдоким Лаврентьевич, и Филипп Иванович утвердительно кивнул. – Позвольте мне все с самого начала рассказать, Анатолий Витальевич?

– Извольте.

– Все это началось пару месяцев назад. Я допоздна оставался в морге, отчеты писал. Вдруг с улицы раздались шум и крики. Я выскочил и обнаружил там раненого человека, который сказал, что на него напали грабители, отобрали часы и портмоне, да еще и ножом порезали. Я отвел его в кабинет, обработал рану, которая оказалась пустяшной царапиной, перевязал и чаем напоил. Пострадавший сказал, что он журналист, пишущий на всякие острые социальные темы. Дескать, и тогда он как раз собирал материал о ночных налетчиках. Настоящее имя свое он назвать отказался, потому как опасался недоброжелателей, и представился псевдонимом – Правдолюбом Безжалостным. Как-то само собой разговор наш перешел на тему криминального дознания, и мой новый знакомый каким-то совершенно непостижимым для меня образом на раз-два завербовал меня передавать ему за вполне себе немалую плату информацию о всяких разных интересных делах. Так я стал информатором господина Безжалостного. Постепенно интерес его расширился на уже завершенные дела. Сперва он только расспрашивал, а после стал просить, чтобы я добывал для него подлинные рапорты и документы. Он говорил, что хочет написать серию разгромных статей о некомпетентности и продажности московской сыскной полиции, о том, сколько невинных людей на каторге да по трюмам маются из-за преступной халатности или корыстолюбия нашей полиции.

Рыбинский смолк и тяжело перевел дыхание.

– Я так понимаю, пассаж про невинно обвиненных задел в вашей душе особую струну? – вкрадчиво спросил Терентьев, побуждая ассистента продолжать.

– Задел, – признался Евдоким Лаврентьевич. – И пассаж задел, и деньги смутили. В общем, я стал таскать из архива документы и передавать Правдолюбу.

– Среди дел, что вы ему передали, были те, в которых господин Руднев участвовал? – вставил вопрос надворный советник.

– Да. В основном они и были. Безжалостному очень уж понравилась история про то, как аристократ и известный художник на общественных началах сыскарям помогает… Он говорил, что вот, мол, яркий пример того, как российское дворянство с жиру бесится: службу нести не желает, а извращенное свое любопытство удовлетворяет, в криминальной грязи капаясь… Простите, Дмитрий Николаевич!

– Вы журналисту этому про мою некрофобию рассказывали? – спросил Руднев.

Рыбинский покаянно кивнул.

– И это рассказал. К слову пришлось. Он как раз про изнеженность вашу язвил. Фотографии ваши с вернисажа какого-то показывал, ну, я и брякнул.

– Мои фотографии? – переспросил Дмитрий Николаевич. – А про перчатку он спрашивал?

– Не спрашивал, но я сам сказал. Он предположил, что вы перчатку носите из богемного шика. Меня заело, что ваше увечье не очевидно, а мое на виду…

– С этим ясно, – повелительно оборвал Терентьев, принуждая Рыбинского вернуться в первоначальное русло повествования. – Итак, вы стали изымать из архива документы и тайно передавать Правдолюбу Безжалостному. Дальше что было?

– Дальше было все то же. Вплоть до вчерашнего дня, когда я вошел в архив и увидел, что там дела Дмитрия Николаевича пересматриваются. Я решил, что факт разглашения стал известен, и понял, что рано или поздно выяснится, что это я брал документы. Тогда я испугался. До смерти испугался! Понял, что в этот раз мне уже не пять лет каторги, а пожизненный срок будет, и решил бежать.

Рыбинский снова замолчал и откинулся на подушках, тяжело дыша и беззвучно шевеля губами.

Дягелев подал Терентьеву знак прерваться, велел Евдокиму Лаврентьевичу выпить какого-то лекарства и, выждав еще минуту, кивнул, разрешая продолжить допрос.

– Вы точно никого в архиве не встретили? – повторил вопрос надворный советник.

– Никого, – ответил Рыбинский. – Только караульного. И еще, когда уже к выходу шел, со Стариным столкнулся. Он предположил, что я вас, Анатолий Витальевич, ищу, и сообщил, что вы в допросных.

– Дальше что было? – спросил Терентьев.

– Дальше я дошел до приемной и оттуда позвонил вам, Филипп Иванович, про ногу соврал. А после телефонировал Калисто из магазина Собакина. Попросил Христа ради у приказчика телефоном воспользоваться, сказал, что дело чрезвычайное, ну, он надо мной – калекой убогим – и сжалился.

– Дальше! – резко пресек приступ самоуничижения Терентьев.

– Я сказал Калисто, что моя афера с Безжалостным раскрыта, что мне нужно бежать и что я не могу взять ее с собой, потому что у меня нет денег.

– Каким же образом вы умудрились потратить те деньги, что вам журналист заплатил? – спросил Анатолий Витальевич.

– Я их в благотворительный фонд Симеона Богоприимца15 отдавал в помощь политзаключенным.

Терентьев не удержался и дернул воротник, Дягелев на несколько секунд прикрыл рукой лицо, Белецкий с Рудневым переглянулись и опустили глаза.

– Дальше! – как заведенный повторил Анатолий Витальевич.

– Калисто про Безжалостного знала. Она и сама с ним какие-то дела имела, но мне подробностей не рассказывала. Говорила, так, пустяки, приданое копила, – из груди Рыбинского вырвался рыдающий крик. – Будь проклято это приданое! Разве ж оно мне нужно было?! Мне она была нужна! Любил я ее! Как никто и никогда не любил на этом свете!

Евдоким Лаврентьевич спрятал лицо в ладонях. Анатолий Витальевич выждал пару минут и снова произнес свое:

– Дальше!

– Она сказала мне, что знает, как достать деньги, – глухо и бесцветно произнес ассистент. – Что ей есть что предложить Правдолюбу и что мне нужно продержаться до утра, а часам к шести прийти на квартиру сестры ее хозяйки, – снова повисла пауза, которую Рыбинский прервал сам, без понукания. – Я пришел, как было уговорено. Дверь была не заперта. Я вошел… И нашел ее распятой… Дальше я ничего не помню, господа.

Дягелев снова подал Рыбинскому лекарство.

Терентьев взглянул на Руднева, и тот пожал плечами, давая понять, что вопросов к Рыбинскому не имеет. Тогда Анатолий Витальевич велел Савушкину завершить протокол и хотел было что-то сказать Филиппу Ивановичу, но тут через крошечную прихожую из-за входной двери с лестницы раздался сперва краткий вопль, а после грохот падения.

Белецкий с Рудневым первые метнулись к выходу и выскочили из квартиры. Следом за ними бросились Терентьев, Савушкин и Дягелев.

У подножья лестницы, беззвучно хватая воздух перекошенным ртом, лежал Вениамин Юрьевич Старин.

Все четверо сбежали вниз.

– Разбился?! – вне себя от тревоги воскликнул Анатолий Витальевич, склоняясь над фотографом.

– Не, цел… – хрипло ответствовал тот, любовно поглаживая лежавший на коленях «Кодак».

– Вот ведь дурак! – рявкнул Анатолий Витальевич и в сердцах шарахнул кулаком по перилам.