День у Савелия Галактионовича выдался невероятно ярким на впечатления.

Утро началось волнительно и радостно, поскольку Савушкин предвкушал триумф своего дедуктивного гения, и даже вроде как все к этому триумфу успешно шло, но совершенно внезапно закончилось полным и оглушительным фиаско. Сперва проникшийся высказанными Савушкиным выводами Анатолий Витальевич все-таки отказался их принять и учинил упирающемуся в своей правоте помощнику строгий разнос. А после и вовсе репутация Савелия Галактионовича понесла непоправимый урон в результате позорного провала так хитроумно организованного им психологического эксперимента.

Уж и всего этого хватило бы Савушкину для того, чтобы мучиться от постыдных воспоминаний и переживать из-за них еще месяц, но Господь имел намерения подвергнуть младшего делопроизводителя в тот же день еще одному испытанию. И вот тут-то Савелий Галактионович затруднялся с оценкой проявленных им качеств. С одной стороны, он, конечно, не сплоховал, когда тушил пожар и отказался оставить Старина одного, но вот когда начали свистеть пули, душа его ушла в пятки и насилу вернулась обратно, даже уже после того, как все благополучно закончилось и консультант со своим помощником отвезли его домой.

На квартире обстоятельства внезапно для Савелия Галактионовича сложились исключительно приятно. Хозяйка окружила его всяческой заботой. Провела на свою половину и пустила в свою ванную, где нагрела воды и взбила ароматную пену.

Когда чистый и наконец переставший дрожать Савушкин вышел к хозяйке, та повелела ему примерить невесть откуда взятый костюм, хоть слегка поношенный и потертый, но вполне еще приличный и добротный. Костюм был Савушкину велик и висел на нем, словно на огородном пугале, но хозяйка ловко прихватила длину и ширину, наметала белой ниткой и отдала девке, что помогала ей по хозяйству, повелев подшить все в лучшем виде для их благородия, которые свое платье вконец попортили, пока вершили исключительно геройский подвиг.

Засим хозяйка усадила Савелия Галактионовича за стол и принялась потчевать всякими разными яствами, о которых кабинетский регистратор со своим скромным жалованием и помышлять не смел. Когда Савушкин окончательно разомлел от вкусной и сытной еды да от пьяной смородиновой наливки, хозяйка уложила его в свою постель и сама в бесстыжей наготе легла рядом. В этот момент хозяйка виделась Савелию Галактионовичу пусть и не такой красивой, как срамная Ева на картине Дмитрия Николаевича, но вполне себе сладострастной и вожделенной. Так что под занавес этого волнительного дня младший делопроизводитель в полной мере вкусил жарких и безудержных женских ласк и со своей стороны хозяйку тоже вполне себе уважил.

Наутро, по привычке проснувшись ни свет ни заря, Савушкин осторожно выбрался из-под мясистой белой руки, нацепил подшитый да вычищенный костюм, ухватил с собой ржаную краюху, оставшуюся от вчерашних щедрот, и со всех ног помчался в контору. Давешние переживания в душе его как-то улеглись, мир казался прекрасным и до крайности расположенным лично к нему, к младшему делопроизводителю московского сыскного управления Савелию Галактионовичу Савушкину.

У Руднева, Белецкого и Терентьева день, ознаменованный пожаром в архиве и прочими тревожными событиями, закончился не столь приятно, как у Савелия Галактионовича.

Вероятная связь Рыбинского с Рудневым через университет, сообщение Золотцева о знакомстве Евдокима Лаврентьевича с Калисто, а главное, таинственное и бесследное исчезновение ассистента давали веские основания для крайне серьезных подозрений. Розыскные меры усилили по всем фронтам. Были предупреждены все околотки, заставы и вокзалы. Филеры слонялись по Лубянке, наметанным глазом высматривая хромого седока, а также сменяли друг друга на Поварской, зорко наблюдая за всеми входами и выходами из особняка Миндовского. Еще два агента, имевшие при себе оружие, дежурили на квартире Рыбинского.

Анатолий Витальевич, стараясь удерживать тонкий баланс между деловитой официальностью и дружеским участием, явился домой к Дягелеву и, запершись с Филиппом Ивановичем в кабинете, долго и въедливо выспрашивал почтенного доктора про его ассистента. Дягелев, встревоженный и расстроенный, крайне неуютно чувствующий себя в роли свидетеля, переживаний своих перед другом не скрывал, но отвечал подробно и вдумчиво. Показания доктора положение Рыбинского не улучшали. О жизни Евдокима Лаврентьевича было известно мало, о знакомствах и того меньше. И что было хуже всего, ни на одну из дат, в которые могли были быть совершены преступления, алиби помощника Филипп Иванович подтвердить не смог.

Руднев с Белецким вечер провели, просматривая бесчисленные записи, относящиеся к их старым расследованиям, и вороша воспоминания обо всех Рудневских знакомых, начиная со студенческой скамьи. Когда стрелки старинных часов уже практически сомкнулись на цифре двенадцать, Дмитрий Николаевич взмолился о пощаде, заявив, что сойдет с ума, если немедленно не прекратит препарировать свою память и не даст себе передышку. Белецкий, к тому времени тоже уже изрядно уставший от затянувшегося вечера воспоминаний, сказал, что в таком случае идет спать и очень рекомендует Дмитрию Николаевичу последовать его примеру.

Руднев примеру Белецкого не последовал, а ушел в свою мастерскую и весь остаток ночи работал над портретом пифии. Уже практически рассвело, когда его наконец одолела усталость, и он, даже не потрудившись как следует оттереть краску с рук, уснул тут же на старом кожаном диване.

Около семи утра Дмитрия Николаевича разбудил Белецкий. По хмурому выражению лица друга Руднев понял, что новости у того плохие.

– Только что телефонировала мадмуазель Флора, – сообщил Белецкий. – Она просит вас немедленно приехать. Калисто пропала. Анатолия Витальевича я уже предупредил.

Менее чем через три четверти часа друзья были уже на Поварской, где у ворот особняка Миндовского столкнулись с Терентьевым, взвинченным и раздосадованным.

– Упустили, – мрачно проворчал он. – Как последние болваны прохлопали девчонку! Оказалось, что из сада есть тайная калитка к соседнему дому, а оттуда можно неприметно в проулок выйти. Короче говоря, облапошился ваш покорный слуга непростительно!

Савушкин, который, словно верный оруженосец, топтался за спиной надворного советника, услышав из уст непогрешимого Анатолия Витальевича такую самоуничижительную сентенцию, вспыхнул до корней волос, но поняв, что Дмитрий Николаевич и Белецкий упрекать Терентьева и в мыслях не имеют, успокоился и приободрился.

В прихожей с чудесными витражами суетился взбаламученный Золотцев. Он в обычной своей несдержанной манере метнулся к Рудневу, но, заприметив вошедшего следом Терентьева, пыл свой умерил и заметно притих.

– Ах, господа! – запричитал он. – Что же это такое творится?! Одна напасть за другой! – он заискивающе заглянул в глаза Анатолию Витальевичу и спросил, переходя на конспиративный шепот: – Господин полицейский, вы же не потому пришли, что преступление какое подозреваете?.. Или как раз потому?

– Разберемся, господин фамильяр, – буркнул в ответ Терентьев. – Рассказывайте по порядку, что у вас тут произошло?

– Тогда-с извольте к их яснословию пройти. Она желала сама все объяснить.

Флора ожидала их в гостиной. Женщина держалась с благородным спокойствием, но глаза у нее были заплаканными.

– Сударыня, что случилось? Почему вас так взволновало исчезновение вашей горничной? – спросил Руднев после обмена приветствиями.

– Я опасаюсь, что с Калисто случилась беда. И виновата в этом я, – сокрушенно ответила пифия. – Помогите ее найти, Дмитрий Николаевич! Умоляю вас!

– Расскажите все, – попросил Руднев.

– Калисто вчера весь день была сама не своя. Сперва куда-то уходила, а когда вернулась, заперлась в своей комнате. Я посылала за ней, но она не пришла, сославшись на плохое самочувствие. Тогда я сама пошла ее проведать, чтобы узнать, что с ней, но она не открыла, и по голосу я поняла, что она плачет. Я не решилась ее тревожить в таком состоянии и спустя некоторое время отправила к ней месье Золотцева справиться о ее здоровье и узнать, не нужен ли ей доктор. Она не открыла и ему, заявив, что в докторе не нуждается, но выйти не может, поскольку легла в постель.

– Мне тоже показалось, что Калисто плакала, – вставил Иннокентий Федорович, удрученно тряся головой. – Ах, почему я не настоял на том, чтобы она поговорила со мной!

– Я подумала, что, наверное, у Калисто какая-то любовная драма, – продолжила Флора. – Она по своей наивности плохо разбирается в людях, и ей уже случалось заводить знакомства с негодяями, которые разбивали ей сердце. Я решила дать ей успокоиться, а после вызвать на откровенность. Понимаете, мы с Калисто знаем друг друга с детства, вместе росли и когда-то были очень дружны. Но потом жизнь сложилась так, что я стала госпожой, а она моей служанкой, и от дружбы нашей осталось разве что доверие.

Калисто так и не появилась до самого вечера, и я отправилась спать, решив, что поговорю с ней утром. Среди ночи меня разбудил шорох, раздавшийся из будуара. Последние дни я очень чутко сплю, и нервы у меня совсем расстроены, поэтому сперва я очень испугалась и хотела позвонить, чтобы позвать кого-нибудь из слуг, но потом я почему-то подумала, что это Калисто пришла поплакаться мне о своих бедах. Девочками мы часто по ночам прибегали друг к другу, забирались в постель и болтали до утра. Я взяла лампу и вышла в будуар. Там действительно была Калисто. Я застала ее роющейся в шкатулке с драгоценностями. При виде меня она так перепугалась, что никаких сомнений в ее намерениях у меня в тот момент не возникло.

Я вспылила. Накричала на нее. Обозвала ее воровкой. Она даже не пыталась ничего отрицать, просто молчала и плакала. Я заявила, что завтра же она должна покинуть мой дом и что пусть даже не рассчитывает на рекомендации. Калисто и тут ничего не сказала, поклонилась и выбежала.

Уснуть мне больше не удалось. Сперва я до слез злилась на предательство бывшей подруги, но постепенно эмоции мои утихли, и случившееся представилось мне совсем в ином свете. Я поняла, что ошиблась и, конечно же, неверно трактовала увиденное. Возможно, Калисто нашла потерянное мною украшение и хотела положить его на место или увидела, что шкатулка плохо закрыта, или еще что-то столь же невинное. Мне стало стыдно! Я представила, что она испытала, слушая мои обвинения. Немудрено, что бедняжка мне ничего не отвечала! Тогда я решила, что немедленно пойду к ней и извинюсь.

Было начало седьмого. Я постучала, но мне никто не ответил. Я дернула ручку, и дверь оказалась незапертой. Калисто в комнате не было, а на ее туалетном столике лежала эта записка.

Пифия протянула Рудневу небольшой клочок бумаги, на котором по-гречески было написано: «Флора, прости меня! И да хранит тебя святой Лука!»

– Я велела обыскать весь дом, но Калисто нигде не было, – закончила свой рассказ Флора. – Она исчезла.

– Она взяла с собой какие-нибудь вещи? – спросил Терентьев.

Во время рассказа пифии надворный советник несколько раз бросал взгляд на своего помощника, который на этот раз уже без подсказки тщательно записывал показания Флоры. И Савелий Галактионович, к великой своей гордости, находил, что взгляды эти были, несомненно, одобрительные.

– Ничего она не взяла! – воскликнула Флора, и голос ее предательски дрогнул. – Ни одежды, ни украшений, ни даже документов! Поэтому-то я и боюсь… Боюсь, что от отчаяния Калисто решилась на… На крайность…

Пифия закрыла лицо руками, плечи ее вздрагивали от беззвучных рыданий. Фамильяр засуетился вокруг своей госпожи, тараторя трогательные нелепости и пытаясь заставить ее выпить успокоительных капель.

– А что со шкатулкой? – задал вопрос Руднев таким сухим и резким тоном, что Флора вздрогнула и снова взяла себя в руки. – Из нее ничего не пропало?

– Нет! Ничего! – вскинулась женщина. – Я проверила еще ночью, когда повздорила с Калисто.

– Вы уверены? – настаивал Дмитрий Николаевич. – Вы сами сказали, сударыня, что были крайне взволнованы. Может быть, вы упустили что-нибудь? Могли бы вы проверить еще раз.

Флора вскочила и сердито ответила:

– Если вы настаиваете, сударь, мы можем прямо сейчас пойти и убедиться в правоте моих слов! Право же, я рассчитывала, что вы станете искать Калисто, а не устроите досмотр моих вещей!

Несмотря на негодующий взгляд Иннокентия Федоровича, все четверо посетителей прошли в будуар вслед за пифией.

– Вот, извольте! – натянуто произнесла Флора, убрала с туалетного столика заложенную костяной закладкой старую Библию и опрокинула на него содержимое своей шкатулки. – Все на месте!

Нервной рукой она разметала по инкрустированной поверхности серьги, кольца, бусы и броши. Внезапно рука ее замерла, и Флора побледнела.

– Что? – живо спросил Руднев, не спускавший с пифии глаз. – Чего вы не можете найти?

– Ключ, – прошептала Флора.

– Какой ключ, сударыня? – уточнил Анатолий Витальевич.

– Ключ от квартиры на Пятницкой. У меня был запасной ключ от квартиры, которую я сняла для Агаты. Нужды в нем не было – мне открывала нянька, поэтому я хранила его в шкатулке, боясь потерять. Я уверена, что вчера днем он был здесь. Я еще думала, не взять ли его, когда ездила за вещами Агаты, но потом решила, что попрошу открыть дворника.

– Калисто знала, что вы его там храните? – спросил Руднев.

– Да, она знала про все, что здесь хранилось. Она мне помогала снимать и надевать украшения. Не понимаю, зачем ей понадобился этот ключ?

Дмитрий Николаевич с Терентьевым переглянулись.

– Мадмуазель Флора, – официальным тоном произнес надворный советник. – Я оставлю в вашем доме агента криминальной полиции, и в случае, если ваша служанка объявится, он сообщит мне, чтобы мы прекратили поиски. Если Калисто даст о себе знать, прошу вас также проинформировать моего агента.

– Вы ведь найдете ее? – робко спросила Флора, как-то совсем сникнув под строгим взглядом Анатолия Витальевича.

– Сделаем все, что в наших силах, – холодно пообещал он.

Выйдя на улицу, Терентьев подозвал агентов, все еще державших под наблюдением особняк, и велел одному пройти в дом, а второго послал вызвать вооруженную подмогу на Пятницкую.

– Думаете, что Калисто спрятала Рыбинского в пустующей квартире Агаты? – спросил Руднев, когда вчетвером они сели в казенный экипаж и тот спешно покатил в сторону Замоскворечья.

– Надеюсь на это, – ответил надворный советник и деловито спросил: – У вас есть при себе оружие, господа?

Руднев с Белецким ответили утвердительно.

У Савушкина тоже был револьвер – доставшийся ему от отца трофей с русско-японской войны. Младший делопроизводитель регулярно проверял его и чистил, и при всякой возможности, выпадающей ему, правда, совсем нечасто, посещал полицейский тир.

Не имевший опыта реальной перестрелки, Савелий Галактионович неоднократно рисовал в своем пылком воображении героические картины задержания вооруженных до зубов преступников, и в его фантазиях он непременно демонстрировал пример хладнокровия и отваги, проявлял чудеса меткости и, главное, был надежно заговорен от бандитской пули. Однако после давешнего происшествия в архиве представления младшего делопроизводителя о перестрелке претерпели серьезный пересмотр, и она уже не казалась ему таким уж захватывающим и интересным приключением.

Савелий Галактионович не то чтобы испугался, но дыхание ему перехватило, а сердце забилось так, что, казалось, готово было выскочить из груди. Впервые Савушкину подумалось, что он взаправду может умереть. Вот так вот просто жил себе на белом свете кабинетский регистратор Савелий Галактионович Савушкин двадцати двух лет отроду, и вдруг в одно мгновение его не стало!

В мысли этой было что-то невероятно возвышенное, что требовало от младшего делопроизводителя какого-то значительно поступка под занавес его, надо признать, не такой уж и долгой жизни. И Савушкин стал лихорадочно соображать, что бы это могло быть.

В книгах, которые он читал, идущий на смерть герой обычно либо признавался в любви своей даме сердца, либо просил у кого-нибудь прощения. Первое, понятное дело, в текущем моменте сделать было никак нельзя, да и, сказать по чести, не успел еще Савелий Галактионович обзавестись такой душевной зазнобой, чтобы, готовясь ко встрече со Всевышним, было бы у него стремление клясться ей в нежных чувствах. А вот вариант повиниться был вполне себе реализуемым и, более того, как нельзя более уместным.

Собравшись с духом и проникнувшись торжественностью момента, он выпалил, прервав воцарившееся на несколько минут молчание:

– Дмитрий Николаевич! Я прошу вас простить меня за мои оскорбительные подозрения в ваш адрес и за глупую историю с повешенным. То есть не повешенным, а только изображавшим оного с целью ввести вас в заблуждение для возможности понять… – младший делопроизводитель совсем запутался, стушевался и смолк.

Три пары глаз разом удивленно уставились на Савушкина. Терентьев закашлялся в кулак, пряча улыбку. У Белецкого дрогнули уголки губ, и он поспешно отвернулся. Руднев же от улыбки удержался, но его туманный взгляд сделался таким острым и проницательным, что наверняка хитроумный консультант умудрился прочесть все то смятение и тревогу, что переполняли в этот момент душу младшего делопроизводителя.

– Полно вам, Савелий Галактионович, – произнес Руднев, сохраняя серьезность. – Какие могут быть обиды между людьми, когда они бок о бок под пулями лежали.

Савушкин оценил великодушие Дмитрия Николаевича, но уступать в благородстве не желал.

– Мы не бок о бок лежали, – заявил он с упрямой миной, придавшей его лицу совсем уж мальчишечье выражение. – Вы меня прикрывали. Я благодарен вам за это и никогда этого не забуду.

Тут уж Руднев не выдержал и улыбнулся.

– Вы, господин Савушкин, незаслуженно приписываете мне геройство, – сказал он. – Я просто опасался, как бы вы какой опрометчивый шаг не совершили, который мог жизни и здоровья стоить не вам одному. Так что, Савелий Галактионович, у вас нет причин чувствовать себя передо мной в долгу.

Савушкин не сдавался.

– Напрасно вы думаете, Дмитрий Николаевич, что я вашего рыцарства не понимаю! – заявил он. – Вы неправду сейчас сказали. Это было очевидно по физиономическим признакам. Вы убрали улыбку, но у глаз ваших оставались морщинки, как когда вы смеетесь. Вы несколько секунд не мигали, а потом трижды быстро сморгнули и коснулись рукой подбородка. А еще вы застежку на перчатке теребили.

Терентьев с Белецким расхохотались. На мгновение опешивший Руднев тоже рассмеялся.

– Вот, Дмитрий Николаевич! – сквозь смех произнес Анатолий Витальевич. – Говорил же я вам, что вы врать не умеете! Теперь уж не отопретесь! Савушкин нам научное доказательство представил. Психология, знаете ли, в таких вещах не ошибается!

Савелий Галактионович не мог понять, смеются над ним или над уважаемым консультантом, однако рассудил, что в любом случае в преддверии героической гибели глупо держать обиду на соратников, тем более после того, как он очистил свою совесть искренним раскаянием и возвеличил душу признанием неоплатного долга.

Наконец, они выехали на Пятницкую. Когда до цели их поездки оставалось не более квартала, Терентьев приказал остановить напротив небольшого переулка и велел Савелию Галактионовичу выходить.

– Вы, Савушкин, останетесь здесь и будете следить за этим проулком, – властно приказал он. – В него ведут проходы из всех окрестных подвалов. Если преступник решит бежать, он непременно сюда ринется. Так что не зевайте и бдительности не теряйте. И помните, что Рыбинский нужен нам живым.

Савелий Галактионович, у которого от волнения совсем пересохло в горле, только кивнул и юркнул в тень подворотни.

Казенная коляска помчалась дальше по Пятницкой.

– А если Савушкин сообразит, что вы его обманули и оставили глухой тупик сторожить? – невозмутимо спросил Белецкий надворного советника.

Терентьев усмехнулся.

– Ни черта он не сообразит! Мальчишка на таком взводе, что себя-то не помнит. Так что задание станет исполнять со всей ответственностью и никуда не рыпнется.

Еще через несколько минут они оставили экипаж, чтобы не привлекать внимание, и остаток пути прошли пешком.

Из арки, отделявшей дом Агаты от соседнего, к ним вышел неприметный человек и доложил надворному советнику, что все подъезды и черные лестницы под надежным присмотром и что даже на чердаке дежурят двое.

– Если он там, то никуда не денется, ваше высокоблагородие, – уверенно заявил агент. – Да только не факт, что злодей в квартире. В окнах ничего не видать, да и тихо.

– А он, по-вашему, вымпел должен был с балкона выбросить и в фанфары трубить? – проворчал Анатолий Витальевич и велел объявить агентам полную готовность.

Затем трое друзей прошли в подъезд и забрали ключ у перепуганного дворника, в комнате которого дежурил второй неприметный человек, при появлении чиновника особых поручений вытянувшийся в струнку.

Терентьев спросил дворника, видел ли он Рыбинского и Калисто поздно вечером или ночью, но тот ни в чем не был уверен, каясь, что спал и за подъездом не следил.

По мраморной парадной лестнице с коваными перилами и с густой геранью в вазонах на лестничных площадках друзья поднялись на последний этаж и, вынув револьверы, бесшумно подошли к двери квартиры, в которую накануне входил Дмитрий Николаевич, сопровождая последнюю дельфийскую пифию.

За дверью было тихо.

Анатолий Витальевич осторожно повернул замысловатую бронзовую ручку, нажал, и дверь, оказавшаяся незапертой, поддалась под его рукой.

Держа оружие наготове, все трое неслышной поступью вошли в прихожую. Там никого не было, но из глубины квартиры раздавались странные звуки: глухой равномерный стук и тихий прерывистый вой, похожий на скулеж раненой собаки. Они прошли в гостиную, и там источник звуков стал им понятен.

В углу между шкафом и дверью в соседнюю комнату, скорчившись, сидел на полу Евдоким Лаврентьевич Рыбинский. Хромой врач обхватил себя руками и раскачивался из стороны в сторону, словно фарфоровый китайский болванчик, голова его при этом со стуком ударялась о стенку шкафа. Время от времени из груди Евдокима Лаврентьевича вырывались жалобные, почти звериные стоны.

Увидев трех вошедших мужчин, направлявших на него дула револьверов, Рыбинский на мгновение замер и затих, на его искаженном помертвелом лице, помимо бесконечного отчаяния, отразился испуг, но спустя секунду он снова принялся раскачиваться и подвывать.

– Рыбинский! – рявкнул Терентьев. – Рыбинский! Что вы здесь делаете? – надворный советник убрал револьвер, подошел к доктору, склонился над ним, встряхнул и заглянул в лицо. – Отвечайте, Рыбинский! Здесь есть кто-то, кроме вас?

Евдоким Лаврентьевич с трудом сфокусировал взгляд на лице Терентьева, кажется, даже не узнавая его, и хрипло прошептал:

– Там… – голова ассистента мотнулась, указывая на соседнюю дверь.

– О черт! – пробормотал Анатолий Витальевич. – Неужто опять?..

Он оставил Рыбинского и подошел к двери.

– Это комната Агаты, – пояснил Дмитрий Николаевич.

– Присмотрите за ним, – велел Анатолий Витальевич Рудневу, кивнув на Рыбинского. – Белецкий, давайте проверим, что там.

При этих словах надворного советника Евдоким Лаврентьевич принялся еще отчаяннее стонать и раскачиваться. Дмитрий Николаевич подхватил его, принуждая подняться, и усадил на диван. Рыбинский не сопротивлялся и признаков просветления не проявлял.

Терентьев аккуратно приоткрыл дверь в комнату Агаты, и по тому, как Анатолий Витальевич и Белецкий оцепенело замерли, Руднев понял, какое зрелище им предстало.

– Калисто? – спросил он.

– Да, – глухо ответил Терентьев. – Ее распяли. Вы ошиблись с определением картины, Дмитрий Николаевич. Это совсем не ваш Босх.

– Это Босх, но не «Святой Иоанн», а «Распятая мученица», – холодно внес ясность Белецкий.