Несмотря на то, что Терентьев в общем и целом согласился с тем, что в записке преступника речи о расправе над Дмитрием Николаевичем не шло, он все-таки настаивал, чтобы Руднев с Белецким вернулись на Пречистенку и до поры до времени не предпринимали никаких вылазок.

– Пока журналиста и Рыбинского не найдем, посидите-ка вы, Руднев, дома, – велел он. – Вам есть чем там заняться! Знакомых по университету вспомните и тех, кто в дом ваш вхож, и кто в вашей мастерской мог бывать. Вам, Дмитрий Николаевич, нужно всю вашу жизнь наизнанку вывернуть и перетрясти. Этот человек вас знает, и вы его, скорее всего, знаете или хотя бы догадываетесь о его существовании. Но это враг неявный! Вы чем-то подкормили его болезненную фантазию, хотя прямого конфликта между вами могло и не быть. Подумайте, кто может на вас зуб иметь? Да такой зуб, что он в пасти не помещается.

Руднев противиться намерения не имел, но судьбе было угодно, чтобы его возвращение домой несколько отложилось.

Судьба поджидала Дмитрия Николаевича в щегольском экипаже у дверей конторы, приняв на этот раз образ очаровательной женщины в строгом темно-лиловом платье и элегантной шляпе, пышно декорированной черным газом. Это была последняя дельфийская пифия.

– Дмитрий Николаевич, мне нужно с вами переговорить, – сказала Флора в ответ на приветствие Руднева. – Мы могли бы прокатиться? Но только вдвоем…

– Мне это не нравится, – шепнул Белецкий. – Дмитрий Николаевич, вспомните, что Дягелев говорил про ваше чрезмерное доверие женщинам.

– Обещаю быть осторожным, если мадмуазель вдруг кинется ко мне в объятия, – улыбнулся в ответ Руднев и подсел к Флоре в экипаж.

Они выехали на Тверскую и повернули в сторону Охотного Ряда. Флора разговора не начинала, и Дмитрий Николаевич терпеливо молчал. Когда экипаж пересек Моховую и двинулся дальше в сторону Кремля, Руднев наконец спросил.

– У нашей прогулки есть цель, или мы просто любуемся видами Москвы?

– Мы едем в Замоскворечье, – торопливо ответила пифия. – На Пятницкую.

– В дом, где жила Агата?

– Да, – Флора снова замолчала.

Руднев еще немного подождал и снова спросил.

– О чем вы хотели говорить со мной, сударыня?

Женщина подняла на него глаза, и лицо ее приобрело виноватое выражение.

– Простите, Дмитрий Николаевич, я вас обманула, – призналась она. – Никакого разговора у меня к вам не было. Я просто хотела съездить на квартиру Агаты, чтобы забрать оттуда ее личные вещи, которые дороги мне как память о сестре. Ехать одной мне было слишком тяжело, а брать с собой Золотцева или Калисто я не хотела. Иннокентий Федорович слишком суетится и переживает. Калисто, наоборот, холодна, как мрамор. Других близких людей у меня нет. Вот я и подумала о вас.

– Я тронут вашим доверием, сударыня, и почту за честь быть вам полезным, хотя и не могу понять, чем все это заслужил.

– Ничем не заслужили, – вздохнула пифия. – Но вы одинокий человек, которому случалось пережить тяжелую потерю, поэтому я надеюсь, что вы способны меня понять и оказать мне поддержку.

– С чего вы взяли, что я одинок, и что я кого-то терял?

– А разве это не так? – Флора с грустной улыбкой испытующе воззрилась на Руднева. – Можете не отвечать, Дмитрий Николаевич, я и так знаю.

– Вам оракул нашептал?

– Оракул тут ни при чем. Просто, когда столько лет слушаешь вопросы людей о сокровенном и о суетном, поневоле начинаешь разбираться в людях и угадывать их секреты. Я научилась читать человеческие сердца и мысли настолько, что могу разоблачить даже самого искусного притворщика. А вы, Дмитрий Николаевич, должна заметить, талантом притворства не блещете.

– Что же вы читаете во мне? – улыбнулся Руднев.

– Вы правда хотите знать?

– Хочу.

– Что ж… Как я уже сказала, вы человек одинокий, но одиночеством этим не тяготитесь и довольствуетесь лишь несколькими глубокими привязанностями и минутными страстями. Вы алчете покоя, но не можете себе его позволить, потому что считаете себя избранным для какой-то великой миссии и имеете заносчивую привычку взваливать на себя чрезмерную ответственность. Всякое болезненное переживание вы прячете в душе, а потому не можете от него избавиться, и это причиняет вам страдания… Пока все верно?

– Я не обещал, что стану подтверждать или отрицать, – ответил Руднев, мотнув головой. – Могу лишь сказать, что ожидал от пифии чего-то более конкретного и относящегося к текущему моменту.

– Вот как? Хорошо! Вас гложет тревога. Вы неистово ищете что-то, но в глубине души боитесь это найти. Даже прямо сейчас в моих словах вы выискиваете тайный смысл и ответ на мучающий вас вопрос, – Флора на мгновение смолкла, пристально вглядываясь в бесстрастное лицо собеседника, и в глазах ее мелькнуло лукавое озорство. – Это ваша сосредоточенность на неведанной мне проблеме крайне досадна, поскольку она мешает вам в меня влюбиться.

Дмитрий Николаевич улыбнулся.

– Напрасно вы приписываете мою стойкость к вашим чарам, сударыня, исключительно чрезмерным заботам и умаляете заслуги моей воли, – сказал он. – Поверьте, в большей степени именно она принуждает меня держать свое сердце в узде, а вовсе не упомянутая вами сосредоточенность. И покуда воле моей еще достает сил, могу я снова вернуть себе роль бестрепетного сыщика и задать вам вопрос, относящийся к расследованию трагедии случившегося с вашей сестрой?

Просветлевшее минуту назад лицо Флоры снова сделалось печальным.

– Задавайте, – вздохнула она и, отвернувшись от Руднева, уставилась перед собой невидящим и скорбным взглядом.

– При нашей первой встрече, – начал Дмитрий Николаевич, – вы рассказали, что оракул предсказал кому-то вмешательство в судьбу обожженной руки. Я бы хотел знать подробности. Что это был за человек, кому предназначалось прорицание? Как дословно звучали вопрос и ответ?

– Я знала, что вы станете про это спрашивать, – мрачно отозвалась пифия. – Я и сама хотела найти этого человека. Мне отчего-то кажется, что его визит положил начало череды несчастий, коснувшейся меня смертью сестры.

– И вы нашли его?

– Нет. Видите ли, ко мне на сеансы приходят разные люди. Одни получают приглашение благодаря своему громкому имени, другие, неименитые, обращаются с просьбой прийти и прилагают к просьбе определенное вознаграждение. Среди последних Иннокентий Федорович выбирает тех, кто кажется ему допустимым, и чья плата достаточна, и высылает им приглашение. Остальным пишет отказ и возвращает деньги. Тот, о ком вы спрашиваете, явился по платному приглашению. Золотцев предположил, что это какой-то начинающий литератор или актер, однако, человек благопристойный и небедствующий. Имени своего он не назвал, но плату приложил достойную, а прошение прислал на открытке краткое, но изящное и грамотное. Собственно, вот оно.

Пифия протянула Дмитрию Николаевичу открытку. На лицевой ее стороне были изображены два господина в старомодных сюртуках, восседавших в нарочито сосредоточенных позах на садовой скамейке, а между ними стояла шахматная доска, на которой оставалось совсем немного фигур. Подпись на открытке гласила: «С пожеланиями удачи!».

Руднев перевернул открытку и вздрогнул, узнав почерк, которым был подписан конверт с предупреждением про Босха.

Текст прошения был следующим: «О, избранница древних богов! Я начинаю предприятие, которое призвано придать моей жизни особый смысл. Буду ли я возвышен или низвергнут? Ждет ли меня слава или забвение? Открой мне волю фатума, чтобы это знание поддержало меня или подготовило к противостоянию Мойрам!» Вместо подписи под посланием значилось: «Ludens Ludum Ludio (лат. Игрок, играющий игру)».

– Кем же оказался этот игрок? – спросил Руднев и уточнил: – Вы позволите мне оставить у себя эту открытку?

– Забирайте. Мне она не нужна… Он оказался человеком неопределенного возраста, в грубых очках и с пышной огненно-рыжей шевелюрой и бородой. Он явился, когда сеанс уже начался, а ушел, едва лишь услышал ответ на свой вопрос…

– Он не хромал? – перебил Дмитрий Николаевич.

– Я не разглядела. Говорю же, он вошел в зал, когда в зале уже было темно, а моя сцена подсвечена. Я ничего не могла рассмотреть, кроме ярких волос и очков, отбрасывающих блики.

– Как прозвучал его вопрос?

– Так же, как в открытке: «Буду ли я возвышен или низвергнут? Ждет ли меня слава или забвение?» А ответ оракула был: «Судьба всегда хранит свои намерения в тайне, но волей богов в них вмешается опаленная рука».

– Вы помните все свои прорицания дословно? – уточнил Руднев.

– Да. Вас это удивляет?

– Нет. Отчего же? – пожал плечами Руднев. – Я сам, например, имею свойство с фотографической точностью запоминать лица, даже те, что видел мельком. Меня занимает другой вопрос, который, как я подозреваю, вы оставите без ответа.

– Спрашивайте! Что вы теряете? – усмехнулась пифия. – В худшем случае вы останетесь при своем.

– Ваше пророчество этому человеку было вашим измышлением или прорицанием оракула?

– Прорицанием оракула.

– И оно было сформулировано именно в этих словах?

Флора замялась.

– Сударыня, – продолжал настаивать Дмитрий Николаевич, – исходя из здравого смысла, ваш оракул, чем бы он ни был, должен вещать на древнегреческом. По крайней мере точно не на русском. Вы переводите его предсказания или интерпретируете?

– И первое, и второе… – ответила Флора. – Оракул говорит со мной на древнегреческом и крайне редко изъясняется прямо.

– Вы получаете ответы оракула непосредственно в ходе сеанса?

– Я не могу вам ответить.

– Значит, скорее всего, нет. Тогда как вы соотносите их с вопросами?

– Дмитрий Николаевич, вы вторгаетесь на запретную территорию!

– Сударыня, на этой территории погибла ваша сестра, – сухо напомнил Руднев. – Прошу вас, ответьте, откуда вы узнали, что ответ про руку предназначался рыжеволосому с открыткой? И как позже вы определили те ответы, что предназначались мне?

Флора взглянула на Руднева сперва с вызовом, потом взгляд ее сделался умоляющим.

– Вы требуете невозможного! – прошептала она.

Дмитрий Николаевич вдруг отчего-то остро почувствовал, насколько измотался за последние несколько дней, как натянуты его нервы и как точит его подспудная неотвязная тревога.

– Сударыня, – сказал он холодно и устало, – в отношении вашей сестры я мало что могу сделать. Она мертва. Найду я ее убийцу или нет, это ее не воскресит и вечного сна ее не потревожит. Но она и ее сиделка не единственные жертвы убийцы. Я не хотел вам этого говорить, но в сложившихся обстоятельствах вам стоит об этом знать. Чем дольше этот злодей разгуливает на свободе, тем длиннее станет поминальный список. Задумайтесь об этом! Неужели ваш оракул, который, справедливости ради стоит признать, достаточно терпелив к иным вашим вольностям, окажется строг к той малой доле откровенности, о которой я вас прошу?

Флора закусила платок, и пару минут на лице ее отражалась жестокая внутренняя борьба.

– Видите ли, – осторожно начала она, постепенно наращивая темп речи, будто ее подгоняло опасение, что гнев оракула в любой момент может обрушиться на ее голову. – Оракул, как вы предположили, говорит со мной не на сеансах. Я общаюсь с ним в другое время. Я получаю от него ни к чему не привязанные фразы, иногда законченные, иногда отрывочные и неоднозначные. Иногда даже просто слова. А уже слыша вопросы, я догадываюсь, к чему относились его прорицания. В правильности трактовки и состоит талант пифии, который, скажем так, дополняет чудесный дар слышать оракула. Иногда прорицания содержат в себе указания на того, кому они предназначены. В отношении автора открытки было указание на суть вопроса и цвет волос. В отношении вас все также было однозначно, но куда как более жестоко. Оракул сообщил мне, что вопросы станет задавать тот, кто войдет в мой дом вместе с непоправимой бедой и кого я узнаю по руке.

Флора замолчала. В глазах ее стояли слезы. Она промокнула их платком и накинула на лицо черный газ. Руднев осторожно коснулся ее руки.

– Мадмуазель Флора, простите, что вынужден терзать вас, – проговорил он с неподдельной искренностью.

Женщина отдернула руку и натянуто произнесла:

– Прошу вас, господин Руднев, давайте прекратим разговор и просто помолчим. Я не в состоянии более отвечать на вопросы сыщика, а галантного кавалера с радостью избавляю от необходимости развлекать меня беседой. Я буду счастлива проехаться в молчании. Вы ведь способны оказать мне эту любезность?

Дмитрий Николаевич церемонно кивнул, и всю оставшуюся дорогу до Пятницкой между ними не было произнесено ни слова.

Наконец экипаж остановился перед доходным домом Григорьева.

Дворник, который несколько дней назад особой любезности в отношении Руднева не проявил, на этот раз был сама услужливость и участие. Он выразил Флоре свои соболезнования и вызвался оказать ей всяческую помощь в сборе и вывозе вещей покойной сестры. Бормоча прочувственный вздор и беспрестанно кланяясь, дворник проводил Флору и Дмитрия Николаевич на верхний этаж, отпер перед ними дверь небольшой уютной квартиры и деликатно исчез.

Последняя дельфийская пифия мужественно шагнула в прихожую, а из нее твердой поступью вошла в светлую аккуратную гостиную. Женщина остановилась, повела вокруг себя напряженным взглядом, и тут самообладание ей изменило. Глухое рыдание вырвалось из ее груди, рука дернулась, ища опоры. Дмитрий Николаевич, все это время безмолвно и неотступно, словно тень, следовавший подле Флоры, привлек ее к себе и обнял. Уткнувшись ему в грудь, женщина горько разрыдалась. Несколько минут они простояли так посреди пустынной гостиной. Флора безутешно плакала, не пытаясь скрывать своего горя, а Руднев держал ее в своих объятьях, гладил по волосам и шептал простые, но искренние слова утешения.

Наконец пифия успокоилась. Утерев слезы, она вошла в комнату сестры. Руднев почтительно остановился в дверях.

Комната эта скорее походила на комнату маленькой девочки, чем на комнату взрослой женщины. По стенам были развешаны пасторальные картинки, постель и кресла были закиданы множеством шелковых подушек с кружевными оборками, на туалетном столике лежали пустяшные украшения из стекла и бисера, разноцветные ленты и резные гребни, а на крытом белым лаком и позолотой комоде размещалось бесчисленное количество кукол в оборчатых платьях, мужских костюмах и военных мундирах.

– Агата очень куклы любила, – пояснила Флора с грустной улыбкой, проследив направление взгляда Руднева. – Я ей скупала все, что могла найти. Она все их называла «Флора» или «Папа». Как думаете, Дмитрий Николаевич, можно все это в детский приют отдать?

– Думаю, за такое богатство воспитанницы на вас молиться станут, – мягко улыбнулся Руднев. – Моя сестра тоже все свои куклы в богадельню отдала.

– У вас есть сестра?

– Была, – тихо ответил Дмитрий Николаевич и доверительно добавил: – Она вместе с нашей матерью погибла в пожаре, когда мне было семнадцать. А отец погиб в исследовательской экспедиции, когда мне и десяти еще не было… Вы все верно про одиночество и потери подметили.

– Простите, – смущенно отозвалась Флора. – Я не знала, что настолько в точку попала, – она суетливо кинулась к комоду. – Я так бесцеремонно отнимаю ваше время, Дмитрий Николаевич! Мне нужно всего несколько минут!

Пифия вынула из ящика китайскую шелковую шаль ярко-бирюзового цвет и расправила ее на столе. После она сложила в нее несколько вещей: коралловые бусы, битого молью бархатного медвежонка, маленькую деревянную иконку, альбом с рисунками и фотографию, на которой статный русский морской офицер обнимал красивую гречанку с двумя очаровательными младенцами на руках.

– Это все, – сказала Флора, сворачивая шаль. – Более мне здесь ничего не нужно.

Не оглядываясь, она вышла из квартиры, прижимая к груди сверток с реликвиями.

Руднев подсадил женщину в экипаж и спросил:

– Нужен ли я вам еще, сударыня?

Пифия сжала его руку и проникновенно взглянула в глаза.

– Я несказанно благодарна вам, Дмитрий Николаевич, но теперь я предпочла бы остаться одна.

– Велите телефонировать мне, когда вернетесь домой, – попросил Руднев и дал знак кучеру трогать.

Когда экипаж Флоры отъехал, Дмитрий Николаевич кликнул извозчика и повелел отвезти себя на Пречистенку.

Как оказалось, Белецкий вернулся домой, опередив Руднева всего минут на десять. Покуда Дмитрий Николаевич сопровождал Флору, его друг успел заехать в художественные классы и позаимствовать там еще несколько литографий Босха, а кроме того, умудрился раздобыть обширный список студентов, обучавшихся в университете в то же время, что и Руднев.

– Где ты список-то взял? – подивился Дмитрий Николаевич. – Его же только официальным путем через ректорскую канцелярию запросить можно.

– Официальным путем мы бы его вечность получали, – с довольным видом ответствовал Белецкий. – А я решил воспользоваться старыми связями.

– Не припомню, чтобы у тебя была интрижка с женой университетского архивариуса.

– Дмитрий Николаевич, – возмутился Белецкий, – ваши оценочные суждения о характере моих отношений с женщинами total inakzeptabel (нем. абсолютно недопустимы)! И должен вам сообщить, что никогда не имел чести знать упомянутую вами особу и пользоваться ее расположением.

– Так откуда у тебя список? – пряча улыбку, повторил вопрос Руднев.

– Из библиотеки. Я хорошо знаю ее хранителя. Он заядлый библиофил, помешанный на исторических монографиях, а, как вам известно, в коллекции вашего отца есть несколько редких изданий. На почве этих книг мы с ним в свое время и сошлись.

– Хранитель библиотеки? – поразился Дмитрий Николаевич. – Это тот старый зануда, который вечно пилил нас за наше небрежное, по его мнению, отношение к книгам?

– Он самый, – подтвердил Белецкий. – И в силу своего занудства, как вы изволили выразиться, он ведет списки всех студентов, чтобы делать в нем пометки об их библиофильских грехах.

– Не удивлюсь, если это ты его надоумил, – усмехнулся Руднев.

Белецкий пожал плечами, давая понять, что не находит ничего смешного в замечании Дмитрия Николаевича, и передал ему списки со своими карандашными пометками, сделанными исключительно аккуратным каллиграфическим почерком.

– Я отметил тех, чьи имена помню, проранжировав по характеру ваших отношений от дружеских до неприятельских и по степени близости от близких до шапочного знакомства. Должен заметить, недругов припомнить я смог совсем немного, как, впрочем, и друзей. Этот список, Дмитрий Николаевич, отличное свидетельство замкнутости и нелюдимости вашей натуры. Однако вам стоит просмотреть его самому. Я мог кого-то позабыть или и вовсе не знать. Возможно, эти имена освежат вашу память, и вы припомните истории, в которых кто-то может считать вас своим обидчиком.

Руднев пролистнул список, поражаясь пунктуальности и скрупулезности своего друга, умудрившегося назначить оценку отношениям более чем десятилетней давности, часть из которых Дмитрий Николаевич сам уж и вовсе придал забвению.

Угадав по выражению лица Руднева, что тот несколько растерян, Белецкий попытался направить мысли Дмитрия Николаевича в нужное русло:

– Если рассматривать версию про святого Иоанна, кто мог знать про вашу копию?

Руднев назвал фамилию и выискал ее в списке с пометкой о неблизком знакомстве и нейтральном характере отношений.

– Мы несколько раз в художественных классах встречались, – припомнил Дмитрий Николаевич. – Там я, собственно, литографию и увидел. Попробовал нарисовать, но мне абсолютно не удались цвета, тени и фактура. Лубяная картинка вышла.

– А ваш товарищ знал про вашу попытку?

– Я при нем набросок делал. Он на медицинском учился и еще, помню, смеялся, что саранча у меня с головой их преподавателя фармакологии получилась.

– Медик? – переспросил Белецкий с нажимом.

– Белецкий, да мало ли я людей на медицинском знал! – отмахнулся Руднев. – Вон у тебя сколько отмечено!

Дмитрий Николаевич пробежал глазами столбец имен и внезапно замер.

– Что? – встрепенулся наблюдавший за ним Белецкий. – Вы кого-то вспомнили?

Руднев указал на одно из имен и спросил:

– Откуда он здесь? Филипп Иванович говорил, он в Петербурге учился.

Белецкий взглянул и прочел: «Евдоким Лаврентьевич Рыбинский».

– Но диплом-то, по словам Дягелева, он получал в Московском университете, – заметил Белецкий и предположил: – Видимо, Рыбинский пользовался библиотекой, когда к защите готовился. Обратите внимание, что у всех указаны интервалы в несколько лет, а у Рыбинского – только один год, тот самый, когда и вы, Дмитрий Николаевич, диплом получали.

Руднев нахмурился. Год окончания университета был ознаменован многими печальными событиями, в которых Руднев, так или иначе, принимал участие. Это был год революционной студенческой смуты, страшным апофеозом которой стала демонстрация, унесшая жизни полтора десятка человек, и в которую оказались по уши замешены два близких друга Дмитрия Николаевича. Тогда же Руднев, по сути, впервые в полной мере участвовал в криминальном расследовании, в котором хитро переплелись политика, сатанизм и тщеславные амбиции. Дмитрий Николаевич не мог припомнить, чтобы в этих событиях хоть как-то фигурировал Евдоким Лаврентьевич, но полностью исключить участия в них озлобленного бывшего террориста было нельзя. Как нельзя было и отбросить возможность того, что товарищ Руднева по художественным классам мог каким-то образом пересечься с Рыбинским и поведать ему про копию Босха.

Размышления Руднева были прерваны телефонным звонком. Белецкий поднял трубку и ответил. Звонил Золотцев с сообщением, что их яснословие вернулись домой и велели еще раз поблагодарить Дмитрия Николаевича за его любезность и потраченное время. Руднев забрал у Белецкого трубку.

– Иннокентий Федорович, – спросил он, с трудом вклиниваясь в поток восторженных и благодарных слов, которые обрушил на него экспрессивный фамильяр. – Ответьте мне на несколько вопросов. Во-первых, дома ли Калисто?

Золотцев затараторил, что гречанка дома, но находился в крайне подавленном состоянии, что она заперлась в своей комнате и плачет и что даже для их яснословия Калисто сказалась больной, поручив госпожу заботам младших горничных. Дослушивать Руднев не стал и, снова перебив Иннокентия Федоровича, задал второй вопрос:

– Скажите, господин Золотцев, приходилось ли вам за последний месяц сталкиваться с человеком, который бы заметно хромал? Возможно, кто-то из вашей агентуры или из посетителей сеансов?

Фамильяр задумался, но потом его голос снова бойко зазвучал среди треска и шелеста телефонной линии.

– Нет, господин Руднев, среди моих знакомых хромых нет. И на сеанс никто такой не приходил.

– А тот, про кого вас расспрашивала мадмуазель Флора? Вы ей еще открытку от него отдали. Игрок, играющий игру. Он не хромал?

– Нет! С чего вы взяли? Он опоздал и ушел не попрощавшись. Представляете, такой homme grossier (фр. грубиян)? Он был рыжим и в огромных роговых очках. Видимо, совершенно близорукий. Однако с ногами у него точно все было в порядке! Я отлично помню!.. А почему вы спрашиваете, Дмитрий Николаевич?

– Не важно, – ответил Руднев, намереваясь уже прервать разговор, но Золотцев был неугомонен.

– Это имеет отношению к расследованию? К покушению на их яснословие? Просто если это так…

– Что если это так? – тянувшаяся к рычагу рука Дмитрия Николаевича замерла в воздухе.

– Ну, если все так серьезно, я готов поступиться манерами и, так сказать, немного ragots (фр. посплетничать).

– Да говорите же! – Руднев не выдержал и повысил голос.

– Видите ли, мне совершенно случайно стало известно, что у Калисто есть поклонник. Я несколько раз видел, как они встречались. Не подумайте чего! У них все пристойно! Я слышал, как он делал ей предложение! Это вполне приличный человек! Кажется, врач… Так вот, он немного прихрамывает. Но вы ведь понимаете…

– Иннокентий Федорович, подождите! – прервал фамильяра Руднев. – Как выглядит этот человек?

Золотцев рассказал, а после ответил на несколько уточняющих вопросов с уверенностью и четкостью, делающими честь его наблюдательности. По всему выходило, что поклонником гречанки был не кто иной, как Евдоким Лаврентьевич Рыбинский.