В целом последствия от пожара оказались куда меньшими, чем могли бы быть. Не считая Старина, раненного легко, и разнесенного в пух и прах помещения архива, в списке потерь значились поврежденный «Кодак» – впрочем, как выяснилось, ничего, кроме деревянного корпуса фотоаппарата, чудом не пострадало – и полностью сгоревшая подборка документов: старые дела, в которых участвовал Дмитрий Николаевич, да подшивка газет со статьями Правдолюба Безжалостного.
Терентьев, предчувствующий непростые объяснения с начальством, потребовал от Руднева и Белецкого убраться из конторы как можно быстрее, а те, в свою очередь, вызвались отвезти домой Вениамина Юрьевича и Савушкина, который, хоть и хорохорился, вид имел квелый и потрушенный. Савелий Галактионович попытался было убедить Анатолия Витальевича в своем благополучном состоянии, но тот даже слушать не стал и заявил, что, если только увидит помощника в конторе до следующего утра, объявит ему строгий выговор по всей форме.
Таким образом спустя полчаса после происшествия четыре его участника, кое-как смывшие с лица копоть, но все равно выглядевшие как погорельцы, ехали по Москве в экипаже с поднятым, дабы не смущать прохожих, верхом.
– Расскажите, как все произошло? – велел Дмитрий Николаевич, украдкой поглядывая на молчаливого и удрученного Белецкого.
– Да я и сам не понял, – отозвался Старин, одна рука которого висела на перевязи, а вторая любовно обнимала пострадавший Кодак. – Я пришел в архив. Дежурный меня впустил. Нашел на стуле стопку «Копейки» и стал фотографии смотреть… Кстати, я думаю, в большинстве случаев они постановочные и сделанные совсем недурно. И композиция, и свет мастерские!.. – отвлекся Вениамин Юрьевич на художественные подробности. – Ну так вот… Листаю, стало быть, газеты и тут чувствую, гарью пахнет. Оборачиваюсь. Мать честная! Бумаги на столе пылают. И главное, быстро так огонь расходится! Ну, я начал тушить…
– Я когда вошел, там уже и на столе, и вокруг все горело, – вмешался в рассказ Савушкин. – Я про патроны вспомнил. Испугался, что огонь перекинется. Говорю Вениамину Юрьевичу, чтобы он за подмогой бежал. А он мне, сами, мол, господин младший делопроизводитель, бегите! Но я же не мог его бросить!.. Тут и вы с Анатолием Витальевичем подоспели.
– К вам кто-нибудь еще в архив заходил? – спросил Руднев. – Во время пожара или до него?
– Да нет, я один был… – Старин наморщил лоб, припоминая. – А когда пожар начался, я уж и не очень соображал, даже если бы кто и заглянул.
– Я тоже никого не видел, когда в архив шел, – поддакнул Савушкин и запальчиво спросил: – А вы, Дмитрий Николаевич, подозрения о поджоге имеете?
Старин истерично хихикнул.
– Угомонитесь, Савелий Галактионович! – взмолился он. – Хватит с вас на сегодня идей химерных! – на бледных щеках Савушкина проступил румянец, а фотограф снова заговорил с Рудневым. – Точно никого там не было. Я еще перед архивом с помощником Дягелева столкнулся. Ну, с этим… Не помню, как его звать… С хромым. Он Терентьева искал или вас, Дмитрий Николаевич. Ему, говорит, сказали, что вы в архив пошли, но он там никого не застал. Я ему наводку дал, что вы с Анатолием Витальевичем в допросных комнатах. Нашел он вас?
– Не нашел, – отозвался Руднев, обменявшись быстрым взглядом со встрепенувшимся Белецким.
К тому моменту они доехали до массивного мрачноватого доходного дома в Тверском-Ямском переулке, где в маленькой квартирке на втором этаже, над небольшой фотомастерской с чрезвычайно претензионной вывеской проживал Вениамин Юрьевич.
Белецкий проводил фотографа и вернулся в экипаж, где мирно посапывал сморенный треволнениями и усталостью младший делопроизводитель, и что-то сосредоточенно черкал в блокноте Дмитрий Николаевич. Руднев приложил палец к губам, кивнув в сторону Савушкина, и оставшуюся часть пути до дома Савелия Галактионовича они провели в терпеливом молчании.
Когда наконец и Савушкин был доставлен на свою квартиру и передан из рук в руки внезапно сделавшейся до крайности заботливой и сердобольной хозяйке, Руднев с Белецким смогли-таки наконец высказать друг другу зародившиеся подозрения.
– Я сегодня же выясню все о помощнике Филиппа Ивановича, – оживился Белецкий, которого надежда на то, что с него, возможно, снимается вина за происшествие в архиве, вернула к обычной энергичной деловитости.
– Главное узнать, был ли он сегодня в конторе? Во сколько? Встречал ли Старина и почему с нами не встретился? – поддержал намерения Белецкого Дмитрий Николаевич и задумчиво добавил: – Я даже близко не могу припомнить, чтобы когда-нибудь раньше с ним пересекался, но мало ли… По многим параметрам он вполне бы подошел на роль нашего убийцы. Он медик. Умеет обращаться с трупами. Умеет накладывать швы. У него наверняка сильные руки. Он должен иметь знакомства в других моргах. Он долгое время видел мой рисунок в кабинете Филиппа Ивановича и мою подпись на нем. И лишь с его слов мы знаем о том, как тело няни попало в судебный морг. Единственное, что выбивается из концепции – его хромота. Сторож в леднике не упоминал, что «Степан» хромал. Но, с другой стороны, сторож мог ничего не сказать просто потому, что мы его об этом не спросили, или и вовсе «Степаном» мог быть другой человек – помощник убийцы.
Вдохновленные новой идеей, друзья приехали на Пречистенку, где первым делом им был учинен строгий допрос Тимофеем Кондратьевичем, тут же перешедший в поток причитаний о легкомыслии дражайшего барина и шквал упреков Белецкому за недосмотр. Кое-как отбившись от негодующего и полошившегося старика, Руднев с Белецким привели себя в надлежащий вид и после, как было между ними уговорено, Белецкий помчался в судебный морг, а Руднев решил вернуться в Гнездниковский переулок, чтобы перепроверить на месте вновь открывшиеся обстоятельства. К безмерному возмущению старого дворецкого, от обеда они отказались, перекусив на бегу оставшимися с завтрака сочниками, так что из дома друзья выходили под аккомпанемент ворчливых сетований Тимофея Кондратьевича о том, что ему-де перед людями стыдно за худющего, что твой Кощей, управляющего и за свет очей барина, в котором и вовсе неизвестно, в чем душа держится.
Когда Руднев второй раз за день явился в контору, суета в ней немного улеглась, зато желающих обсудить минувшие события было хоть отбавляй. Поскольку Терентьев строго-настрого велел участникам пожара хранить в тайне подозрения Белецкого о причинах происшествия, единой версии случившегося не было, и, в зависимости от темперамента и буйности воображения, служивые и чиновники поделились на несколько лагерей, в которых преобладали те или иные гипотезы – от нелепой случайности до происков анархистов.
Воспользовавшись всеобщей готовностью обсуждать пожар, Дмитрий Николаевич исподволь выяснил все интересующие его подробности: кто где находился и чем был занят.
Оказалось, что помощника Дягелева, которого звали Евдокимом Лаврентьевичем Рыбинским, в конторе видело несколько человек и аккурат незадолго перед пожаром. Вроде он и впрямь разыскивал Анатолия Витальевича, якобы имея к нему важное дело, а узнав, что того нет, но зато есть Руднев, помощник доктора отправился за Дмитрием Николаевичем в архив. С того момента уже никто Рыбинского не видел, равно как никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть того факта, что он дошел до архива и был в нем.
О личности Евдокима Лаврентьевича известно было мало. Вроде как был он студентом-недоучкой, бросившим университет по неизвестной никому причине, и уж несколько лет работал с Дягелевым, который помощника своего очень ценил то ли за образцовые навыки, то ли за ангельское терпение, позволяющее Рыбинскому безропотно сносить непростой характер Филиппа Ивановича. Более ничего Рудневу узнать не удалось.
Дмитрий Николаевич как раз подначивал небрежными вопросами словоохотливого усача, предупредившего о патронах в архиве, когда в контору вернулся Терентьев, ездивший с докладом к начальству, отчего настрой имел крайне взвинченный и радушия при виде Руднева не проявил.
– Вы что здесь забыли? – рявкнул он. – Я же просил вас не маячить тут!
Суровость чиновника особых поручений Дмитрия Николаевича не смутила, и он подал Терентьеву знак, что желает переговорить с ним наедине.
Соображения Руднева о помощнике патологоанатома настроение Анатолию Витальевичу не улучшили.
– Вы представляете, – спросил он мрачно, – каково Филиппу Ивановичу будет, ежели Рыбинский и впрямь злодеем окажется? И даже если и не окажется, сам факт расследования Дягелев потерпит с трудом.
Не успел Терентьев договорить, как в подтверждение его слов в кабинет без всякого предупреждения ворвался мечущий гром и молнии Филипп Иванович. Вслед за ним шел Белецкий с каменным лицом и крайне решительным взглядом.
– Что вы себе позволяете?! – проорал доктор, задыхаясь от возмущения и не считая нужным обозначать, кому из двоих – Рудневу или Терентьеву – адресован вопрос. – Как вы посмели Евдокима Лаврентьевича в черт знает чем подозревать, да еще выспрашивать о нем за моей спиной?
– Филипп Иванович, это исключительно мой почин! – поспешил выгородить надворного советника Руднев. – Анатолий Витальевич, сам только что от меня узнал об этих моих подозрениях. И Белецкий к вам по моему распоряжению отправился…
– И не рассчитывайте, молодой человек, что ваше деланное благородство послужит вам оправданием! – продолжал бушевать Дягелев. – Извольте объясниться, милостивый государь! А после еще и принести извинения Евдокиму Лаврентьевичу и мне! Да-с, публичные извинения!
– Коли я ошибся, то извинюсь, – ледяным тоном заверил Дмитрий Николаевич. – Но прежде, чтобы факт моей ошибки стал непреложным, ответьте мне, пожалуйста, Филипп Иванович, на несколько вопросов.
Дягелев от возмущения на пару секунд онемел и перестал кричать, но продолжал жечь Руднева гневным взглядом.
– Извольте, – процедил он наконец, а после с величавостью князя уселся на стул, закинул ногу на ногу и изобразил на лице глубочайшее призрение.
– Филипп Иванович, вы отправляли Рыбинского сегодня в контору к Анатолию Витальевичу по какому-нибудь делу? – терпеливо спросил Руднев, игнорируя Дягелевский эпатаж.
– Доктора Рыбинского! – резко поправил патологоанатом.
– Я слышал, Евдоким Лаврентьевич диплом врача так и не получил, – парировал Дмитрий Николаевич.
– Вы, милостивый государь, слышали звон, да не знаете, где он, – повысил голос Дягелев и надменно объяснил. – Евдоким Лаврентьевич действительно прервал свое обучение в Императорской военно-медицинской академии, но после защитил диплом по курсу государственного врачебноведения уже у нас в Москве, в нашей с вами, господин Руднев, альма-матер14.
– Благодарю, что прояснили этот вопрос, – в тон доктору произнес Руднев и настойчиво повторил. – Вы отправляли доктора Рыбинского сегодня в контору к Анатолию Витальевичу?
– Да, – продолжая изображать оскорбленное величие, ответил Дягелев. – Отправлял. Я, видите ли, имел желание как можно скорее сообщить господину чиновнику особых поручений свое заключение по вчерашнему подброшенному трупу. Вот и велел Евдокиму Лаврентьевичу черновой вариант рапорта передать до составления официального.
Терентьев, которого дипломатичная, но от того не менее напряженная перепалка Дягелева с Рудневым выводила из себя, поспешил вмешаться.
– Простите, господа, что прерываю вашу изысканную беседу, – ядовито сказал он. – Но поскольку рапорта я совсем никакого не получил, могли бы вы, Филипп Иванович, снизойти и изложить мне его устно. А вы, Дмитрий Николаевич, извольте не перебивать.
– Вы не получили моего заключения? – изумился доктор.
– Разве я неясно выразился? – огрызнулся надворный советник.
В лице Филиппа Ивановича мелькнула тревога, но, заметив красноречивый взгляд, которым обменялись Руднев с Белецким, он снова ушел в глухую оборону.
– Что ж! Раз вы тут не только архив спалили, но и мое заключение потеряли… – Дягелев выразительно передернул плечами и перешел на официальный тон. – С высокой степенью вероятности могу допустить, что время смерти Агаты и ее сиделки совпадают с точностью до дня. Не удивлюсь, если убили их практически одновременно. Однако способы убийства разные. Причиной смерти няньки стало проникающее ранение левой височной зоны головы. Ударили скорее всего камнем. Рана имеет неправильную форму, и в ней обнаружились следы песка и известки. Никаких посмертных действий с телом не производилось, его не обмывали, не обряжали, не приводили в порядок волосы. Есть еще один интересный и значимый факт: в отличие от других жертв, сиделка скорее всего оказала нападавшему сопротивление. На теле мною обнаружены синяки и ссадины, полученные непосредственно перед смертью, и блуза ее характерно порвана. Собственно, это все, что может иметь отношение к делу. Остальные подробности имеют сугубо медицинский характер.
Дягелев замолчал и демонстративно уставился в окно.
– Думаю, из-за повреждений тело не использовалось в композициях, – заметил Руднев и снова вернулся к неприятным расспросам. – Филипп Иванович, что сказал вам Евдоким Лаврентьевич, когда вернулся в морг? Кому, по его словам, он передал заключение?
– А он не вернулся, – вставил Белецкий, до того момента безмолвно подпиравший подоконник.
Дягелев окатил его ледяным взглядом и враждебно произнес:
– Абсолютно верно. И вы напрасно сомневаетесь в моей памяти, господин Белецкий. Ведь я надеюсь, сомневаться в моей правдивости у вас все-таки наглости не хватит? – Белецкий счел за лучшее оставить без ответа этот вопрос, произнесенный не то что с вызовом, но, пожалуй, даже что и с угрозой. – Евдоким Лаврентьевич телефонировал мне из конторы и предупредил, что не сможет вернуться из-за разболевшейся ноги. Вы же видели, что он хромает? Это последствия серьезной травмы коленного сустава. Время от времени случаются обострения, и мой коллега мучается от жестокой боли. Я велел Евдокиму Лаврентьевичу ехать домой, принять две таблетки пирамидона и обещался вечером зайти к нему, чтобы осмотреть его ногу.
– Но его нет дома, – снова подал голос Белецкий.
– Откуда вы знаете?! – взвился Дягелев.
– Я к нему заходил. Мне санитары назвали его адрес. Это в десяти минутах ходьбы от морга.
Прежде чем Дягелев успел возмутиться шпионской деятельности Белецкого, Терентьев торопливо спросил:
– Филипп Иванович, когда вам Рыбинский звонил?
Доктор ответил с точностью до минуты. Выходило так, что Евдоким Лаврентьевич должен был покинуть Гнездниковский переулок еще до пожара. Отправься он тогда же домой, Белецкий не мог его не застать.
Тут уж Дягелев забыл о своем негодовании и не на шутку заволновался, кабы с его помощником не произошло какой беды.
– Анатолий Витальевич, – взмолился он, – велите Евдокима Лаврентьевича отыскать! Мало ли что!
– Может, он не домой поехал? – предположил Терентьев. – У Рыбинского есть родственники? Друзья? Женщина?
– Да нет у него никого! – ответил Дягелев. – Я не хотел вам говорить, господа, поскольку это не ваше дело, но уж раз… Видите ли, Евдоким Лаврентьевич в студенческие годы членствовал в какой-то там революционно-террористической ячейке. Из-за этого и вылетел из академии. И ногу ему повредило при взрыве на складе с динамитом. Но вроде как ни в чем серьезном замешан он не был, поэтому после пяти лет каторги смог при должной протекции получить диплом. Однако жизнь он свою поломал. Хирургия, на которую он учился, и даже просто лечебное дело оказались для него заказаны. Семья от него отвернулась, а сам Евдоким Лаврентьевич заделался мизантропом. Оттого и в морг пошел работать.
Рассказ Филиппа Ивановича был прерван появлением дежурного.
– Разрешите войти, ваше высокоблагородие? – спросил он, с опаской посматривая на хмурое начальство.
– Что-то срочное? – строго уточнил надворный советник.
– Так точно, ваше высокоблагородие! – отчеканил вошедший. – Именно так и написано.
Дежурный протянул Анатолию Витальевичу конверт, на котором не было ничего, кроме имени и должности Терентьева и пометки «Срочно. Лично в руки».
– Откуда это? – спросил Анатолий Витальевич.
– На столе у секретаря обнаружилось. А кто принес, во всем этом сегодняшнем бедламе не записали. Виноват!
Терентьев принялся распечатывать конверт, а дежурный обратился к Дягелеву:
– Не ваше, часом, господин доктор? В архиве нашли, – и он протянул Филиппу Ивановичу брелок на цепочке, сделанный из серебряного рубля.
Реверс монеты был сточен, и на гладкой поверхности красовался тонко выгравированный сосуд Гигеи.
Дягелев переменился в лице.
– Это Евдокима Лаврентьевича, – натянуто сказал он, забирая брелок из рук дежурного. – Он мне рассказывал, что они с коллегами после получения диплома вроде как на всех такие сделали.
Тем временем Анатолий Витальевич вскрыл конверт и обнаружил в нем другой с надписью: «Для Руднева». Обе подписи были сделаны одной рукой, никому из присутствующих в кабинете незнакомой.
Во втором конверте оказалась короткая записка, набранная на пишущей машинке:
«Я готов продолжить игру. На этот раз Босх. Картина с вами. Какие будут ассоциации?»
Минуту никто не смел нарушить молчание. Наконец Руднев тихо произнес:
– У меня ассоциаций без счету… Не знаю, на какую и думать!
– Wurden Sie drohst em Tod! Verdammt noch mal! Denk darüber nach! (нем. Вам угрожают смертью! Черт возьми! Вот о чем нужно думать!) – воскликнул Белецкий с такой тревогой, какую этот хладнокровный и сдержанный человек проявлял крайне редко.
– С чего ты взял? – осадил друга Руднев.
– Дмитрий Николаевич, – Терентьев опередил ответ Белецкого, – теперь уж нет сомнений! Он впрямую пишет: «Картина с вами»… Даже не пытайтесь мне возражать, Руднев! Вы сейчас же едете домой и носа оттуда не показываете! Я приставлю к вам круглосуточную охрану. И если только вы попытаетесь ослушаться, Белецкий свяжет вас к чертовой матери, а еще лучше, я запру вас обоих в камере, ключ от которой оставлю при себе!
– Да погодите вы оба! – перебил надворного советника Руднев. – Я уверен, вы ошибаетесь! Вы неверно истолковываете фразу: «Картина с вами»…
– Да что тут истолковывать?!.. Я сказал, вы немедленно едете домой и под охраной! – Терентьев был непреклонен.
Неожиданно в разговор вмешался доктор.
– Анатолий Витальевич, это можно трактовать, например, как: «Картина при вас», – заявил он, указав Терентьеву на записку и повелительным взглядом пресекая возражения, готовые сорваться с уст Белецкого. – Я согласен с Дмитрием Николаевичем. Убийца не имеет намерений его убивать. По крайней мере сейчас.
– Warum ihr so denkt? (нем. Почему вы так думаете?) – хотя голос Белецкого был уже ровен, язык Шиллера в полной мере выдавал обуревающее его беспокойство.
– Потому что он пишет: «Продолжить игру… На этот раз…» и про ассоциации спрашивает, – объяснил Дмитрий Николаевич. – Если бы в письме было написано про намерение убить меня, он бы написал что-нибудь вроде: «Окончить игру» и «В завершение».
– Modus operandi предыдущих убийств тоже говорит в пользу того, что об убийстве Дмитрия Николаевича речи не идет, – поддержал Дягелев. – Когда убийца решит убить Руднева, предупреждать он его точно не станет. Потому что любой здравомыслящий человек после такого предупреждения никому не позволит приблизиться к себе таким образом, чтобы придушить голыми руками, глядя в лицо… Разве только убийцей окажется женщина, чарам которой господин Руднев наивно поддастся…
Дмитрий Николаевич жестом прервал рассуждения Филиппа Ивановича о роковом коварстве дамского обаяния и спросил:
– Анатолий Витальевич, сколько в конторе пишущих машинок?
– Три «Ремингтона», – ответил надворный советник и тут же кликнул дежурного. – Мне прямо сейчас нужны образцы текста с трех пишущих машинок, – приказал он и надиктовал текст записки.
Дежурный кинулся исполнять, а Терентьев спросил Руднева:
– Если предположить, что смысл написанного: «картина при вас», это что-то вам говорит? У вас есть полотна этого – как его, дьявол?! – Босха?
– Что вы, Анатолий Витальевич! – отмахнулся Дмитрий Николаевич. – Я, конечно, богат, но не настолько, чтобы иметь в своей коллекции работу Иеронима Босха. Наследие великого нидерландца – это десяток или пару десятков творений, а подлинное авторство установлено у пяти-семи. Насколько я знаю, в России ни в частных коллекциях, ни в общественных музеях Босха нет.
– Тогда, может быть, имеется в виду, что вы изображены на его картине? – продолжал допытываться Терентьев.
– Помилуйте! Босх жил и творил в пятнадцатом веке!
– Ну, не буквально! Вы же говорите, что у вас есть какие-то там ассоциации, – настаивал надворный советник. – Вдруг у него где художник нарисован? Или… Или миннезингер какой в одной перчатке?.. Я не знаю, кто еще может быть на вас похож?
Руднев покачал головой.
– Вы, Анатолий Витальевич, видимо, не представляете специфику изобразительной формы Босха. У него, так сказать, очень своеобразные работы, особенно в плане персонажей. На его картинах обычно очень много образов, абсолютно фантастических и парадоксальных. Он рисовал воображаемых тварей, символических химер, исчадий ада. С учетом отношения ко мне преступника он мог углядеть меня буквально в каждой картине.
– То есть у вас нет идей?
– У меня есть идея! – неожиданно сказал Белецкий и, оторвавшись от подоконника, направился к двери. – На углу напротив книжный магазин господина Собакина. У него лучшие литографические альбомы купить можно. Глядишь, и Босх у него найдется, которого в вашей библиотеке, Дмитрий Николаевич, к слову сказать, нет. Дайте мне пять минут, господа.
С этими словами Белецкий спешно ушел.
Тем временем вернулся дежурный и принес три копии записки, отпечатанные на конторских машинках. Руднев впился в них наметанным взглядом, с минуту внимательно разглядывал, сравнивая с оригинальной запиской, а после отдал Терентьеву, покачав головой.
– Злоумышленник печатал на другой машинке, – заявил он уверенно – И на ней же он печатал прошлую записку, ту, что на «Клевете».
Надворный советник нацепил очки и сам повторил экспертизу, хотя и не сомневался в выводе Руднева, обладающего феноменальной способностью запоминать и различать любого вида изображения, шрифты, почерки, а, кроме того, лица.
Пока Руднев с Терентьевым сопоставляли литеры, Дягелев допытывался у дежурного, не оставлял ли ему доктор Рыбинский заключение для господина надворного советника. Ответственный малый воскресил в памяти события дня в мельчайших подробностях и сообщил, что Евдоким Лаврентьевич ему ничего не оставлял, а также подтвердил, что незадолго до пожара ассистент испросил разрешения воспользоваться телефоном, чтобы, по его словам, позвонить Филиппу Ивановичу, а после сразу ушел.
– Евдоким Лаврентьевич сильно хромал? – спросил Руднев.
– Так, ваше высокородие, он же всегда хромает, – отозвался дежурный.
– Вам не показалось, что в этот раз больше обычного? – уточнил Терентьев.
– Да, я ж к нему не присматривался, – замялся дежурный. – Оно ж неудобно, коли у человека изъян какой… – служивый непроизвольно покосился на перчатку Руднева и совсем смутился.
– А в целом Евдоким Лаврентьевич как выглядел? – задал вопрос Филипп Иванович, у которого от беспокойства о помощнике заметно убавилось обычного для него высокомерия и раздражительности. – Вам не показалось, что он нездоров или расстроен?
Дежурный наморщил лоб, старательно припоминая:
– Вот теперь, когда вы меня спросили, господин доктор, я начал думать, что он, может, и вправду хворым был, – ответил дежурный. – У него пот по лицу градом тек. Это вроде по жаре-то такой и немудрено, мы все тут взмыленные, что кони в упряжи, но он уж больно бледный был, аж зеленый, и руки у него тряслись, я заметил.
Терентьев вопросительно воззрился на доктора, и тот утвердительно качнул головой:
– Евдокима Лаврентьевича несколько раз так прихватывало, что мне приходилось ему морфий колоть, – сказал Филипп Иванович. – Если и в этот раз боль была такой же сильной, он мог по дороге домой потерять сознание. Возможно, он попал в больницу. А может, грабители воспользовались его беспомощностью, и он теперь лежит в какой-нибудь грязной подворотне с ножом в боку или с головой проломленной!
– Да будет вам, Филипп Иванович! – проворчал Терентьев, впрочем, без чрезмерной уверенности. – Средь бела-то дня человеку максимум карманы вывернуть могут, тем более если, как вы предполагаете, он в бесчувствии находился и сопротивляться бы не стал. Найдем мы вашего Рыбинского, не беспокойтесь!
И Анатолий Витальевич дал распоряжения насчет немедленных поисков.
Тут вернулся Белецкий, неся под мышкой нечто, завернутое в дорогую бумагу.
Он выложил сверток на стол и бережно развернул.
– Это сборник мастеров Северного Возрождения, – пояснил он. – В нем есть пять литографий Босха: «Семь смертных грехов», «Сад земных наслаждений», «Воз сена», «Ecce Homo», «Искушение святого Антония».
Белецкий раскрыл альбом на нужной странице и стал перелистывать.
Терентьев шумно втянул воздух через стиснутые зубы.
– Я говорил вам, что Босх по-своему уникален, – начал Руднев, понявший реакцию Анатолия Витальевича на свой лад. – Он рисовал чудовищ, которые символизировали…
– Руднев, избавьте меня от ваших лекций! – простонал надворный советник. – Это же ужасно!
– Мои лекции или Босх? – несколько уязвленно уточнил Дмитрий Николаевич.
– Количество народа на этих картинах! – рявкнул Терентьев, снова и снова перелистывая альбом. – Он же бойню устроит! Дмитрий Николаевич, вы сказали, что всего известно около двадцати картин. Скажите мне, что не на всех из них базарный день нарисован!
– Не на всех, – подтвердил Дмитрий Николаевич рассеянно, а потом взял со стола лист бумаги и принялся рисовать.
Спустя несколько минут из-под его карандаша появилось изображение юноши в складчатом плаще с книгой на коленях и пером в руках. Молодой человек сидел посреди пустынного пейзажа. Перед ним на холме возвышалась крылатая фигура ангела. У ног юноши смирно сидел сокол. В левом верхнем углу рисунка угадывалось изображение Богородицы с младенцем, а в правом нижнем – было нарисовано некое чудовище с головой человека, телом ящерицы, мохнатыми лапами и пернатыми крыльями.
– Что это? – спросил Терентьев, когда Дмитрий Николаевич протянул ему рисунок.
– Так выглядит композиция еще одной картины Босха. «Святой Иоанн на Патмосе».
– Мне нравится, – одобрительно сказал надворный советник. – По крайней мере здесь всего четыре трупа, плюс одна оторванная голова… Но почему вы именно про эту картину подумали, Дмитрий Николаевич?
– «Картина с вами» – «картина при вас»… – ответил Руднев. – Видите ли, господа, такая картина у меня есть.
Все, включая Белецкого, уставились на Дмитрия Николаевича с удивлением.
– Вы давеча сказали, что работы Босха для вас дороговаты, – напомнил Анатолий Витальевич.
– Я не про оригинал говорю, – объяснил Руднев. – У меня есть копия. Я нарисовал ее с литографии, когда еще в университете учился. Вышло отвратительно, но она до сих пор где-то в моей мастерской валяется.
– Боюсь себе представить, что у вас там еще валяется, – проворчал Белецкий.
– А я боюсь другого, – сказал Руднев, – если речь об этой картине, мститель бывал в моей мастерской. Возможно, он знал меня в студенческие годы, а может, и раньше… – Дмитрию Николаевичу припомнилась визитка с солнцеворотом, и он смолк, а потом тихо признался: – Его осведомленность о моей жизни меня пугает.
На несколько секунд воцарилось молчание, которое прервал Белецкий.
– Я принес из магазина Собакина еще кое-что, – сказал он и протянул Дмитрию Николаевичу вдвое сложенный листок.
Руднев развернул и в пятый раз прочел текст записки. Сверив с оригиналом, он произнес тоном, не допускающим сомнений в его словах:
– Это напечатано на одной машинке. Откуда ты это взял, Белецкий?
– У Собакина в зале стоит пишущая машинка, на ней может напечатать любой, заплатив гривенник за страницу.
– Кто-нибудь видел, кто на ней сегодня печатал?
– Нет, но управляющий сообщил… Простите, Филипп Иванович, я просто излагаю факты!.. Он видел, что в магазин заходил хромой, по описанию очень похожий на Евдокима Лаврентьевича.
Лицо Дягелева посерело, и почтенный доктор как-то враз постарел и осунулся.
– Филипп Иванович, – попытался успокоить друга Анатолий Витальевич, – это ничего не значит! Мало ли зачем ваш помощник туда зашел! Может, книгу хотел купить!
– Да, конечно… – потерянно ответил доктор и взглянул на надворного советника с надеждой. – Вы уж его найдите, Анатолий Витальевич! Найдите, друг мой! Покуда беды не случилось!