В свете происшествия на задворках Большой Молчановки и поведанной Калисто истории Дмитрий Николаевич решил изменить свои планы и отложить визит к пифии. Он поймал извозчика – на этот раз, к счастью, молчаливого – и через десять минут был уже в Гнездниковском переулке, где располагалось сыскное отделение московской полиции.

Дежурный при входе доложил ему, что господин надворный советник отбыли по делам, но вот господин Белецкий находится здесь в архиве и уже довел до трясучки писарей и архивариуса.

Руднев поспешил в архив, где застал своего друга крайне раздраженным, перерывавшим кипы пыльных пожелтевших папок.

– Was für eine Sauerei! Ich kann nichts finden! (нем. Чертов беспорядок! Ничего невозможно найти!) – проворчал Белецкий, сердито поглядывая на притихшего в углу молодого человека с петлицами коллежского регистратора на новом, с иголочки, мундире.

– У тебя завышенные требования, Белецкий, – отозвался Руднев и подал коллежскому регистратору знак уйти.

Молодого человека как ветром сдуло.

– Что-нибудь удалось найти? – спросил Дмитрий Николаевич, беря одну из папок и перелистывая подшитые в ней протоколы и фотографии.

Белецкий отобрал у Руднева документы и вернул их обратно в стопку, всем своим видом давая понять, что даже Дмитрию Николаевичу не дозволяется нарушать определенный им – Белецким – порядок.

– Пока я пытаюсь разобрать все эти дела в соответствии с системой. Отбираю те, где преступник был душителем, где имело место надругательство над телами, где фигурировали произведения искусства и так далее. Кроме того, я исключаю тех преступников, которые уже умерли. Такие дела мы будем рассматривать в контексте версии о мести со стороны родственников или друзей.

– И что с твоим предположением о возможной ошибке в выводах следствия? – спросил Руднев.

Белецкий указал на отложенные в сторону несколько папок.

– Это дела, где доказательная база была наиболее зыбкой, и где обвиняемый так и не признал себя виновным, – хладнокровно ответил он. – Думаю, с них и надо начинать.

Руднев принялся сосредоточенно перебирать указанные папки.

Тут в архив постучали, и в дверь просунулась голова младшего делопроизводителя Савушкина.

– Анатолий Витальевич прибыл? – спросил его Руднев.

– Нет, ваше высокородие… то есть Дмитрий Николаевич… Но скоро будут, – торопливо ответил Савелий Галактионович и азартно объявил цель своего прихода: – Там задержанного привезли – одного из мастеровых, что галерею ремонтировал. Его арестовали, когда он пытался ювелиру сбыть серьги с жемчугами. Ювелир солидный, вот и вызвал городового. А субчик этот признался, что серьги ему какой-то господин дал в плату за ключ, который тот у пьяного галерейного сторожа стянул.

– Идемте, – велел Руднев, и втроем они поспешили в то крыло, где томились задержанные и где располагались глухие и мрачные комнаты для допросов.

Они прошли к самой дальней по коридору камере, у двери которой дежурил скучающий городовой в небрежно расстегнутом мундире, видимо, окончательно одурев от жары и духоты, царивших в здании. При виде подошедших дежурный подтянулся и со сконфуженным видом принялся торопливо застегивать пуговицы.

– Виноват! – смущенно буркнул он.

– Открывайте! – важно приказал Савушкин.

Дежурный отпер дверь, и Савелий Галактионович почтительно распахнул ее, пропуская Руднева с Белецким вперед.

Дмитрий Николаевич шагнул в камеру и остолбенел, парализованный жутким зрелищем.

К решетке окна был привязан гашник, а на нем, уронив взлохмаченную голову на грудь, висел крупный мужчина. Большие натруженные руки его бессильно вытянулись вдоль тела, босые пыльные ноги на пару вершков не доставали до пола.

За спиной Руднева вскрикнул что-то по-немецки Белецкий.

Дмитрий Николаевич хотел зажмуриться, но раньше, чем он успел, его ослепила вспышка магния, и шуршащий хлопок яростно отразился от голых стен.

– Твою мать! – свирепо рявкнул повешенный, вскинув голову. – Какого ж рожна над ухом-то!

Сквозь мелькавшие в глазах белесые круги Руднев увидел, как покойник сердито погрозил кулаком кому-то, кого Дмитрий Николаевич сразу и не приметил в дальнем углу камеры. Он перевел туда взгляд, но тут в глазах у него потемнело.

Когда мрак рассеялся, Руднев обнаружил себя все в той же камере сидящим на жестком угловатом табурете, придвинутом к маленькому облезлому столу. Белецкий одной рукой держал его за плечо, не давая опрокинуться, а второй – расстегивал ему воротник над распущенным галстуком. Сбоку стоял Савушкин и энергично махал перед лицом Дмитрия Николаевича какой-то папкой.

Мнимый повешенный, с интересом наблюдавший за Рудневым и суетой вокруг него, стоял у окна и степенно подхватывал штаны той самой веревкой, на которой только что болтался. Рядом с ним находился совершенно растерянный фотограф Вениамин Юрьевич Старин, держащий в руке вспышку. В дверях беспокойно переминался с ноги на ногу дежурный.

– Что это значит? – ошалело спросил Руднев, обводя камеру мутным взглядом.

– Известно дело! – внушительно ответил повешенный и деловито поднял указательный палец. – Ес-пе-ри-мет, стало быть, дознавательный!

Мужик снял рубаху, и оказалось, что под ней он был перехвачен скрученной простыней, опоясывающей его грудь. Очевидно, на этой простыне, пропущенной под мышками, он и был подвешен.

Поддельный мертвец не спеша освободился от пут и снова нацепил рубаху.

– Ну, шо, ваше бродь? Я ужо идти-то могу? – обратился он к Савушкину. – А то ж, ентот мой Ванька-помощник руки-то кривые имеет. Он там без меня раму-то совсем перекосит.

– Идите, – выдавил Савелий Галактионович, опасливо поглядывая на Белецкого, в лице которого появилось понимание, и который теперь свирепо уставился на Савушкина.

Едва мастеровой вышел, в коридоре послышались торопливые шаги, и в камеру стремительно вошел Терентьев.

– Что вы такое затеяли, Дмитрий Николаевич?! Какой, к лешему, эксперимент?! – пророкотал он, но, при виде странной мизансцены, сердитость на его лице сменилась недоумением. – Что здесь происходит?.. Что с вами, Руднев? Вам плохо?

Дмитрий Николаевич отстранил руку Белецкого, выдернул у Савелия Галактионовича папку, которой тот все еще продолжал махать, и остервенело отшвырнул ее.

– Кто надоумил вас на эту шутку? – прошипел он. – Кто, я вас спрашиваю?!

Савушкин кинулся собирать разлетевшиеся во все стороны листы, а Дмитрий Николаевич тем временем излагал надворному советнику.

– Этот ваш Савушкин решил позабавиться! Позвал нас сюда, а здесь вроде как повешенный, который еще и ожил прямо у нас на глазах!.. Я желаю знать, кто этому шутнику идею подал!

Лицо Анатолия Витальевича сделалось еще более растерянным.

– Боюсь, дорогой мой друг, это был я, – проговорил он и объяснил в ответ на недоуменные взгляды: – Этот горе-сыщик нынче изложил мне презанятную теорию, по которой аккуратно так выходит, что убийцей, выкладывающим картины, являетесь вы, Дмитрий Николаевич. Я его, конечно, урезонил и в числе прочего рассказал про ваше отношение к мертвецам. Вот он, видать, и решил убедиться, что вы не притворяетесь.

Все взгляды были устремлены на Савелия Галактионовича, который уже собрал бумаги и теперь стоял посреди камеры красный, как вареный рак, и не смел поднять глаза.

До того момента безмолвствующий Вениамин Юрьевич расхохотался.

– Простите! – сквозь смех простонал он, утирая слезы. – А я-то думаю, что за эксперимент такой Савушкин замыслил? Снимай, говорит, лица для последующего психологического анализа! – Старин снова зашелся безудержным смехом. – Вы уж извините, Дмитрий Николаевич! Я когда вас увидел, фотографировать, конечно, уже не собирался, но и вспышку остановить не мог!

Смех фотографа был такой искренний и заразительный, что сперва у Терентьева, а после у Руднева и, наконец, даже у вечно серьезного Белецкого губы расползлись в улыбке.

– Савушкин, сгиньте с глаз моих! – цыкнул Терентьев. – Я с вами потом поговорю!

Савелий Галактионович пулей вылетел из камеры, и теперь уж все четверо оставшихся мужчин дали волю веселости.

От души посмеявшись, Старин принялся собирать свой фотографический скарб, а Терентьев спросил:

– А что вы, Дмитрий Николаевич, в конторе-то делаете? Белецкий сказал, что вы отправились очаровывать пифию, чтобы она вам свой, прости господи, оракул продемонстрировала. Неужто открылась вам тайна сокровенная?

– Увы! Оракул остается для меня загадкой, – ответил Руднев. – Зато я узнал из первых рук, что небезызвестная вам Калисто вскрыла арканум пред господином Правдолюбом Безжалостным, в реальности существования которого я не только убедился, но и даже имел не сказать что удовольствие видеть.

И Дмитрий Николаевич коротко поведал о своих приключениях.

– На вас напали! – заволновался Белецкий. – Вот ведь не хотел я вас одного отпускать!

– Справедливости ради, это я на них напал, – усмехнулся Руднев и добавил уже серьезно, обращаясь к надворному советнику: – Анатолий Витальевич, велите лиходеев этих допросить как следует, может, они на Правдолюба нас выведут. И поберушек нужно опросить, что на Поварской промышляют и гонцами его могли быть. Ведь очень уж странное совпадение, что и к пифии, и к театру, и к галерее он отношение имеет. Да и его готовность складывать композицию из бесчувственных тел меня тоже настораживает… Вы вот, Вениамин Юрьевич, говорили мне, что у убийцы глаз наметанный, художественный, и светильники специальные. А коли наш господин Безжалостный промышляет постановочными фотографиями, значит, все это у него есть?

– За глаза не скажу, – ответил фотограф. – Нужно работы его посмотреть. Журналисты больше репортажные фото снимают, но коли этот тип сенсациями зарабатывает, то, может, и постановкой владеет.

– Я принес подшивку газет со статьями Безжалостного, – вставил Белецкий. – Думал, вдруг какие пересечения со старыми делами выявятся. Они в архиве. Пойдемте, Вениамин Юрьевич, прям сейчас и посмотрим.

– Подождите, Белецкий, вы мне с Рудневым нужны, – сказал Анатолий Витальевич. – А вы, Вениамин Юрьевич, сделайте милость, голубчик, идите в архив и посмотрите газеты. Мы к вам присоединимся.

Старин, собрав наконец свой инвентарь, подхватил Кодак и кофр с объективами да вспышками и, пыхтя под тяжестью поклажи, вышел из камеры.

Руднев, Белецкий и Терентьев остались одни.

– У вас дурные вести, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев хмурящегося надворного советника.

– Да как сказать… – проговорил тот. – Я сейчас вернулся от барона Будберга13. Аркадий Францевич меня с собой на доклад брал. Их превосходительство крайне встревожены творящимися в Москве изуверствами и, что еще хуже, сильно опасаются, кабы сии неслыханные злодейства не пошатнули их кресло. В общем, Андрей Романович склонен ответственность с московской полиции на столичную переложить и посему намерен написать в Санкт-Петербург с просьбой прислать для руководства делом столичный чин. Аркадий Францевич кое-как выторговал нам неделю, так как, само собой, не желает, чтобы в его монастырь чужое начальство нос совало, но и он опасения имеет серьезные. И в первую очередь его беспокоите вы, Дмитрий Николаевич, в качестве, так сказать, катализатора всего происходящего. Единственное, что останавливает его от прямого требования к вам покинуть Первопрестольную, это надежда, не скрою, во многом подпитанная вашим покорным слугой, что безумца этого только лишь на вас, Руднев, как на живца, поймать и можно. Короче говоря, господа, времени у нас в обрез. Если в ближайшие дни дело не разрешится, вас, Дмитрий Николаевич, из Москвы выдворят, а мне руки свяжут. Вот, собственно, и все, что я имел вам сообщить.

– Ну, и что мы тогда тут сидим? – спросил Руднев, вставая. – У нас теперь еще больше причин торопиться!

– Ipsa se velocitas implicat (лат. Поспешность сама себя задерживает), – проворчал Белецкий. – С вашего согласия, господа, я все-таки досмотрю дела, хотя спешки это занятие и не приемлет. Следует признать, как это ни прискорбно, пока у нас нет понимания первопричины этого безумия, мы вряд ли вычислим преступника.

Возражений на это его замечание у друзей не нашлось.

Втроем они отправились в архив, где Старин должен был сделать свое экспертное заключение о фотографиях журналиста Безжалостного. По дороге их перехватил Савушкин.

Все еще пряча глаза и малость заикаясь, Савелий Галактионович деревянным голосом доложил о том, что господину надворному советнику пришел рапорт о происшествии близь Большой Молчановки, заявителем по которому значился его высокородие господин Руднев.

Приняв бумагу из рук трепещущего помощника, Терентьев зыркнул на него уничижительным взглядом и сухо велел отправляться в архив.

– Нечего здесь баклуши бить, Савушкин, а то, глядишь, опять вам какая дурь в голову стрельнет от безделья-то. Идите Старину помогите с документами.

Савелий Галактионович упрашивать себя не заставил и поспешил побыстрее убраться с разгневанных начальственных глаз.

Терентьев прочитал рапорт и присвистнул.

– Эким вы знатным господам шкуру-то попортили, Дмитрий Николаевич, – он порылся в картотеке и вынул два личных дела с фотографиями и бертильонажем. – Узнаете?

Руднев преступников однозначно признал.

– Кто они?

– Подручные Михея Черного. Этот тип, считай, со всех московских уличных девок кормится. Коты (жарг. сутенеры) мамзелей щиплют, а он, стало быть, с котов мзду взымает. Всю артель их паскудную в страхе держит. Квартирует в кабаке «Захаровский» на Хитровке. Сам оттуда не вылезает, как паук из угла, зато паутину на всю златоглавую раскинул.

– Как вы, Анатолий Витальевич, сказали, кабак называется? – переспросил Белецкий. – «Захаровский»? Я это название встречал в статьях Правдолюба. Он вроде как разоблачал безнравственность золотой молодежи, которая по развращенности своей оттуда известного сорта барышень для увеселения себе заказывает.

– Так давайте, Анатолий Витальевич, наведаемся туда, – живо предложил Руднев. – Поспрашиваем местную публику на предмет знакомства с господином Безжалостным.

Терентьев окинул Дмитрия Николаевича скептическим взглядом.

– Вы уж простите, дорогой друг, – серьезно сказал он, – но вас я туда с собой не возьму. Вы мне своим видом всю репутацию попортите. Там люди серьезные и со своими представлениями. Они если узнают, что я якшаюсь с таким субъектом, как вы, всякое уважение и страх передо мной потеряют.

Дмитрий Николаевич хотел уж было возмутиться, но тут со стороны коридора, ведущего в архив, раздались шум и крики.

– Дымом пахнет! – навострился Белецкий и кинулся в коридор, Руднев с Терентьевым поспешили за ним.

В коридоре запах дыма стал отчетливым.

Добежав до угла и свернув, друзья увидели, что помещение затягивают густые серые клубы.

– Ваше высокоблагородие, в архиве пожар! – выкрикнул выскочивший им навстречу усатый городовой.

– Так тушить надо! – рявкнул в ответ Терентьев.

– Анатолий Витальевич, – усач попытался удержать надворного советника, ухватив за рукав, – там коробки с патронами сложены на время ревизии! Не ходите! Рванет же!

– Матерь божья! – ужаснулся Анатолий Витальевич. – А Савушкин?! Старин?! Видел их?

– Не видал…

Чиновник особых поручений отпихнул городового и помчался к архиву. Руднев с Белецким не отставали.

Архив был задымлен. В воздух поднимались тлеющие хлопья пепла. Пока горели лишь документы на столе и подле него, но огонь с опасной быстротой набирал силу, жадно пожираю старую бумагу, и настойчиво крался к бесконечным стеллажам с папками и стоящему у стены возле входа деревянному ящику, доверху забитому характерными желтоватыми картонными коробками.

Старин и Савушкин пытались сбить пламя пиджаками и затаптывали полыхающие и догорающие листы. К ним присоединился Терентьев, а Руднев с Белецким кинулись к смертоносному ящику, намереваясь оттащить его в коридор, но стенки у того еле держались, и от любого усилия опасный груз мог рассыпаться. Бросив ящик, они тоже принялись гасить бумагу.

Совместные усилия позволили локализовать огонь, но пепел по-прежнему летал в воздухе, грозя разнести почти усмиренный пожар.

Когда казалось, что опасность уже миновала, из коридора в распахнутую дверь ворвался коварный порыв сквозняка и метнул мерцающий рыжими всполохами пепел на ящик с патронами. Пересушенный картон занялся сразу. Языки пламени взметнулись так бодро, что пробежать мимо них, чтобы выскочить в спасительный коридор, никто бы не решился.

– Прячьтесь! – проорал Анатолий Витальевич.

И тут его едва не сбил с ног Вениамин Юрьевич, метнувшийся, словно безумный, к готовому в любой момент начать канонаду арсеналу.

– Там мой Кодак! – исступленно взвыл фотограф.

Его бесценный фотоаппарат и кофр лежали на краю ящика.

– Куда?! Ложись!

Надворный советник свирепо выругался и бросился за фотографом. Он схватил Старина за шиворот, толкнул за ближайший стеллаж и повалил на пол.

Белецкий рванул к ящику, держа в руках пиджак и надеясь успеть загасить пламя.

– Стой, Белецкий! – крикнул Руднев как раз в тот момент, когда раздался треск первого взорвавшегося патрона.

Одновременно с тем Дмитрий Николаевич опрокинул набок стол, швырнул за него Савушкина, а сам навалился сверху, вдавливая молодого человека в пол. Белецкий за те же пару секунд успел метнуться за несгораемый шкаф и вжаться в стену, прикрыв руками голову.

В следующий момент началось светопреставление, и сколько оно длилось, никто бы из пятерых не сказал. От треска взрывающихся патронов закладывало уши. Беспрерывно свистели пули, вышибая щепки из дерева, круша оконные стекла и обивая штукатурку со стен и потолка. Пороховой дым смешался с бумажной гарью, так что едва можно было вздохнуть.

Наконец все кончилось. Несколько последних хлопков резанули слух, и воцарилась гробовая тишина, разорванная спустя полминуты потоком отборной брани, которой чиновник особых поручений Терентьев красноречиво и ярко, но абсолютно нелитературно описал свое впечатление от происшедшего.

– Все живы? – гаркнул он, исчерпав запас сомнительной риторики.

В ответ ему раздались кашель, шевеление и хриплые «да», произнесенные, однако, только Белецким и Рудневым.

Белецкий, выбравшись из своего укрытия и убедившись, что Дмитрий Николаевич и Савушкин невредимы, принялся гасить кое-где все еще продолжавшую гореть бумагу.

Руднев поднялся и рывком поставил на ноги Савелия Галактионовича. Однако держался на них младший делопроизводитель неуверенно. Колени у него подкашивались, губы дрожали, бледное, как у покойника, лицо покрывала испарина.

– Но-но, Савушкин! – Дмитрий Николаевич притулил Савелия Галактионовича на стул и встряхнул. – Уже все хорошо!.. Ну-ка, взгляните на меня! Вот так!.. Помните, какое сегодня число?

Молодой человек, всхлипнув, ответил.

– Вот и не забывайте, – усмехнулся Руднев. – Будете второй раз день рождения отмечать.

Оставив младшего делопроизводителя приходить в себя, Руднев подошел к Анатолию Витальевичу, который склонился над привалившимся к стене Старинным и своим галстуком перетягивал ему руку. Разорванный рукав у Вениамина Юрьевича был в крови.

– Зацепило, – объяснил надворный советник. – Не сильно. Кость не задета.

Несмотря на заверения Терентьева, фотограф, очевидно, испытывал нешуточные страдания. Он плаксиво причитал и жалостливо стонал.

– Потерпите, Вениамин Юрьевич! До свадьбы заживет! – попытался успокоить его Руднев. – Могло быть гораздо хуже!

– Хуже! – со слезой в голосе воскликнул Старин. – Куда еще хуже?!

Только теперь Дмитрий Николаевич обратил внимание, что здоровой рукой фотограф прижимает к себе свой драгоценный Кодак, и что в боковине фотоаппарата зияют две дыры.

Тут набежали люди, и Старин был передан их заботам.

Пожар совсем потух, но архив походил на поле боя.

Посреди всего этого хаоса удрученно застыл Белецкий, и в лице его читалось полное отчаяние.

– Бросьте убиваться, Белецкий! Черт с ними, с бумагами! – Анатолий Витальевич хлопнул друга по плечу. – Главное, все живы остались!

– Господа, – упавшим голосом проговорил Белецкий, – это моя вина! – он указал на какие-то осколки на полу и на горелый след, отчетливо видимый на столешнице. – Я лупу на столе оставил, видать, от нее и загорелось…

Терентьев с Рудневым переглянулись.

– Мы многое успеем за ту неделю, что мне Аркадий Францевич выделил, – пробормотал чиновник особых поручений. – Начало положено знатное.