Рудневу не повезло с извозчиком. «Лихач» оказался на редкость болтливым малым и едва посадил к себе седока, принялся без устали молоть языком про жару, про то, что из-за засухи овес верно подорожает, про строптивую соседку и ее куда как более покладистую товарку, и про всякое прочее разное, что было Дмитрию Николаевичу абсолютно неинтересно, а лишь мешало сосредоточиться.

Наконец Руднев не выдержал, ткнул пустомелю в спину тростью, украшенной золоченой рукоятью в виде головы английской гончей, и приказал остановиться, не доехав до оговоренного адреса. Было это на Арбатской площади, от которой до особняка Миндовского, куда он, собственно, направлялся, пеший путь занимал не более десяти минут.

Он был уже у перекрестка со Скатертным переулком, когда увидел, как из ворот пифиевской резиденции выпорхнула хрупкая женская фигурка и, перейдя улицу, торопливо пошла вниз по Поварской. Дмитрий Николаевич узнал Калисто. Женщина не только спешила, но и, очевидно, волновалась. Она, как и в прошлый раз, беспрерывно поправляла выбивавшиеся из-под шляпки пряди и время от времени оглядывалась, словно чего-то опасалась.

– Déjà vu (фр. дежавю), – пробормотал Руднев и отступил вглубь переулка, чтобы не быть замеченным.

Когда Калисто прошла мимо Скатертного и миновала усадьбу Гагариных, Дмитрий Николаевич вышел из своего укрытия и пошел вслед за ней. Он не был уверен, что не потратит время впустую – служанка могла спешить за заказом к модистке или опаздывать на тайное свидание, – но он имел привычку проверять то, что казалось ему странным и не подразумевало однозначно понятного объяснения.

Калисто свернула в Ржевский переулок. Рудневу пришлось поторопиться, чтобы не потерять ее из вида, и продвигаться дальше рваными перебежками от одного угла дома до другого.

Женщина вышла на Большую Молчановку и, против ожидания Дмитрия Николаевича, не свернула ни направо, ни налево, а юркнула в арку, ведущую через внутренние дворы в сторону Собачьей Площадки. Выбранный служанкой маршрут подтверждал предположение о таинственности ее целей, а также увеличивал риск потерять Калисто в лабиринте темных переходов и тупиков.

Руднев еще больше сократил расстояние между собой и предметом своего наблюдения, беззвучным призраком скользя между затененными углами и укромными нишами. Незамеченный, он следовал за Калисто так близко, что отчетливо слышал стук ее каблучков, шуршание юбок и нервное прерывистое дыхание, которое, очевидно, объяснялось не только торопливостью шага, но и волнением.

Наконец женщина остановилась, и Дмитрий Николаевич замер буквально в пяти шагах от нее, скрытый полураспахнутой дверью дровяного сарая. У него уже не было сомнений в том, что встреча у Калисто намечалась не с портным, да и для романтического свидания место было, мягко говоря, совсем неподходящим.

Это был небольшой грязный и пустынный внутренний двор, с трех сторон зажатый стенами домов, а с четвертой – глухим деревянным забором высотой в сажень. Во двор выходили два черных хода и арка, через которую прошли Калисто и Руднев. По одной из стен на второй этаж шла наружная лестница с покосившимися перилами. Дверь, в которую она упиралась, была слегка приоткрыта. Еще одним строением, занимавшим часть этого убогого пространства, был тот самый дровяной сарай, за которым прятался Руднев.

Калисто оглянулась, а после громко свистнула, так мастерски, что ей бы позавидовал любой малолетний босяк с Хитровского рынка. Через минуту из ближайшей к женщине двери черного хода выступил кряжистый, но подвижный мужчина средних лет, одетый с той дешевой претензией на шик, которая однозначно выдает в людях дурной вкус, помноженный на тщеславие. Лицо у незнакомца было до крайности неприятным, но не столько своими чертами, сколько циничным и насмешливо-желчным выражением.

Руднев узнал в этом человеке таинственного репортера Правдолюба Безжалостного.

– Светлая нимфа Калипсо, богиня богинь12… – глумливо промурлыкал журналист, неторопливо приближаясь к служанке.

– У меня мало времени, – произнесла та на ломаном, но вполне понятном русском языке.

– У меня его еще меньше, красавица, и стоит оно дороже, однако вы заставили себя ждать, – презрительно ответствовал репортер.

– Вы готовы на мои условия? – спросила Калисто с вызовом, но голос ее, предательски дрогнув, выдал беспокойство и страх.

– Нет! – хохотнул Безжалостный. – Разумеется, нет! И вы, милочка, полная дура, если думали, что я соглашусь!

– Но обстоятельства поменялись! – в голосе женщины проскользнули нотки отчаяния. – В доме полиция! Агата убита! Я целую ночь провела за решеткой!

– За решеткой? Эко вас угораздило! – репортер присовокупил к реплике скабрезность и сам расхохотался над своей сальной шуткой. – Но с чего вы взяли, моя нимфа, что ваши проблемы меня хоть в малой степени касаются? Уговор есть уговор! Червонец за все и ни полушкой больше! Переговоров не будет!

– Однако, сударь, вы согласились встретиться, – Калисто дерзко вздернула точеный подбородок.

– Я джентльмен, и не мог отказать даме в просьбе о свидании, – лапищи журналиста потянулись к высоким грудям гречанки, туго обтянутым ситцем скромной целомудренной блузки с широким отложным воротником.

Калисто ударила Безжалостного по рукам и отпрянула.

– Ne me touchez pas! (фр. Не прикасайтесь ко мне!) – воскликнула она.

Журналист снова расхохотался, но руки убрал.

– Вы напрасно думаете, господин репортер, что ситуация полностью в вашей власти! – зло прошипела служанка. – Я знаю, что полиция ищет вас. Она знает, кто вы. У нее есть ваш портрет. Они подозревают вас в причастности к убийству. И если я расскажу им все, у вас будут большие неприятности!

– Ты не посмеешь, дура! – нахмурился Безжалостный.

– Посмею, если вы откажетесь заплатить за мое молчание!

– Если все вскроется, то в лучшем случае хозяйка вышвырнет тебя на улицу, как паршивую собачонку, а в худшем – тебе грозит тюрьма. Так что умерь свои аппетиты, греческая шлюха! Иначе пожалеешь!

– Я не боюсь вас! – вызывающе ответила Калисто. – Если со мной что-нибудь случится, в полиции окажется записка про вас.

– Ишь, какая предусмотрительная! – злобно ухмыльнулся журналист. – Но все ж верно говорят: у бабы волос долог, а ум короток. Придется преподать тебе урок. Знаешь, милочка, о чем будет моя сегодняшняя заметка? О том, какие безобразия творятся у нас в Первопрестольной среди бела дня. И куда только смотрит полиция?! Представляешь, четверо шурыг напали на служанку из приличного дома и от души позабавились над ней! Непременно сохрани газету, красавица, и когда в следующий раз вздумаешь шантажировать меня, перечитывай эту нравоучительную историю…

Правдолюб Безжалостный шагнул в сторону, а из-за его спины выступил кособокий детина в замызганной холщовой рубахе, разорванной до пупа. Лицо у этого типа тоже было перекошенным, отчего его похотливо-похабная улыбка выглядела не просто отвратительно, но и пугающе.

Калисто взвизгнула. В ответ на это от второй двери черного хода раздалось злорадное хихиканье, и оттуда появился маленький плешивый человечек, похожий лицом на голодного хорька.

Женщина в ужасе метнулась к арке, но из нее вышел третий изувер – толстый, словно боров, в прилипшей к потному сальному телу красной рубахе. Четвертый – долговязый и длинноволосый, похожий на опустившегося студента – возник из-за двери на втором этаже, к которой вела лестница.

– Подь сюды, курва чернявая! – пробасил боров и раскинул ручищи огромные, словно два весла.

Он сделал еще один шаг, поравнявшись с дровяным сараем, и тут в бок ему вонзился тонкий, острый клинок. Бугай ухнул, ухватился за рану, на мгновение замер с обалделым выражением на глупом лице, повалился на колени, а после рухнул лицом вниз и затих.

Произошло все это так быстро и неожиданно, что никто ничего не понял и даже не успел удивиться.

Из-за покосившейся двери сарая вышел Руднев. В руке у него была укороченная рапира с рукоятью щегольской трости.

– Замрите! – приказал он, но его не послушали.

Правдолюб Безжалостный схватил остолбеневшую Калисто и пихнул в объятия кособокому парню, а сам прошмыгнул мимо них и скрылся за дверью с проворством прячущейся в нору крысы.

Плешивый хорек выдернул из кармана небольшой пистолет с толстым коротким двойным стволом, но даже не успел прицелиться – Руднев молниеносно метнулся к нему, сперва ударил по руке, держащей оружие, а после оглушил, приложив золоченой рукоятью рапиры в висок.

Краем глаза Дмитрий Николаевич заметил, что стоящий на лестнице верзила лезет рукой за пазуху. Руднев перехватил рапиру в левую руку, а освободившейся правой выхватил из прячущейся под мышкой кобуры компактный «Смит-Вессон». Рявкнул выстрел. Патлатый проходимец взвыл, зажимая простреленное плечо, и выронил нож, который успел-таки достать, но не метнуть.

Из четырех противников Руднева боеспособным оставался один. Он держал за волосы онемевшую от ужаса Калисто и приставлял к ее горлу короткое, широкое лезвие вроде того, каким кроят телячью кожу.

Дмитрий Николаевич наставил револьвер на перекошенную физиономию бандита и произнес с расстановкой:

– Отпусти ее, иначе мозги вышибу!

Его спокойный, но угрожающий тон и холодное бесстрастное выражение лица сомнений в серьезности обещания не оставляли.

Глаза у кособокого забегали, а после того, как со стороны Большой Молчановки раздался свист городового, лицо его задергалось.

– Я отпущу тебя, – пообещал Руднев. – Просто оставь ее и проваливай.

Лиходей тут же бросил лезвие, оттолкнул Калисто и кинулся в арку, малодушно проигнорировав призыв о помощи своего раненого в бок сотоварища, очухавшегося и поднявшегося на четвереньки.

Отбросив клинок, Дмитрий Николаевич ухватил за локоть едва живую от пережитого кошмара женщину.

– Видите, сударыня, как опасно врать и связываться с негодяями, – назидательно произнес он по-французски и усадил дрожащую Калисто на ступеньку лестницы. – Можете не благодарить меня, но вот рассказать вам придется все. До прихода полиции у вас есть еще пара минут, так что вы вполне успеете поправить прическу.

Руднев убрал в кобуру свой «Смит-Вессон», подобрал и сунул в карман пистолет оглушенного бандита, протер клинок платком, который после выкинул с брезгливой миной, и вложил рапиру в трость.

– Сударь! – окликнула его Калисто. – Вы ведь не сдадите меня в полицию, как в прошлый раз?

Дмитрий Николаевич удивленно поднял брови.

– Отчего же нет? Судя по тому, что я слышал, на этот раз вы и впрямь заслуживаете тюремной камеры.

– Дмитрий Николаевич! Умоляю вас! Не надо! Я все вам расскажу!

Руднев изобразил, что колеблется.

– Вы уже обманывали меня, сударыня. Почему я должен вам верить?

– Клянусь вам, сударь! – Калисто вынула из-под блузки образок на шнурке и поцеловала. – Пусть преподобный Лука откажет мне в своем покровительстве, если совру!

В этот момент во внутренний двор вбежал городовой и остановился недоуменно, оглядывая место происшествия с тремя ранеными проходимцами, перепуганной хорошенькой барышней и хрупким щеголеватым барином.

– Что здесь стряслось? – прогромыхал он. – Кто стрелял?

– Я стрелял, – невозмутимо ответил элегантный барин. – Эти мерзавцы напали на женщину, и мне пришлось применить силу.

Блюститель порядка недоверчиво посмотрел на Руднева, находя его слишком тщедушным и рафинированным для того, чтобы «применять силу», а Дмитрий Николаевич тем временем взял Калисто под руку и повернулся уходить.

– Э!.. Э! Ваше благородие! – заволновался городовой. – Куда ж это вы? А протокол как же?! По правилам протокол должно составить! А барышне жалобу подать на нападавших.

– Мы очень спешим, – спокойно ответил Руднев. – Займитесь пока этими, а показания с меня и мадмуазель получите позже. Здесь мое имя и адрес.

Дмитрий Николаевич протянул растерянному полицейскому свою карточку и направился прочь, увлекая за собой Калисто.

– Куда мы идем? – с тревогой спросила Калисто, когда они вышли на Большую Молчановку и повернули направо.

– Прогуляемся еще разок к Симеону Столпнику. Там место тихое, и нашему разговору никто не помешает, – ответил Руднев.

Не обращая внимание на любопытные взгляды прохожих, Дмитрий Николаевич крепко держал женщину за руку повыше локтя и хватку свою не ослаблял ни на секунду.

– Я не убегу, – прошипела Калисто, уже вполне пришедшая в себя после своего приключения.

– Конечно, не убежите, – согласился Дмитрий Николаевич. – Я вам не позволю.

Более между ними не было произнесено ни единого слова, покуда они не углубились в церковный парк, где Руднев усадил Калисто на затерянную среди зарослей одинокую скамейку, а сам остался стоять, сурово глядя сверху вниз на упрямо помалкивающую гречанку.

– Итак, сударыня, – произнес он тоном неумолимого прокурора. – Извольте рассказать, что за дела у вас с этим журналистом и какое такое деяние вы совершили, за которое, по его мнению, вас должно выгнать на улицу или посадить в тюрьму?

– Вы слышали весь разговор? – уточнила женщина.

– Весь. От первого до последнего слова. Так что не стоит пытаться убеждать меня в том, что вы исключительно жертва чьих-то коварных происков… Я слушаю вас!

– Я никогда не была ничьей жертвой! – оскорбленно ответила Калисто, гневно сверкнув глазами. – Я расскажу вам все! Тем паче, я поклялась…

– Так начинайте!

– Все это началось очень давно… Совсем давно, когда мы с Флорой и Агатой были детьми и жили в приюте при монастыре Осиос-Лукас близь Дельф.

– Вы познакомились в приюте?

– Да, сударь. Мы познакомились там и стали с Флорой неразлучными подругами. Когда мне исполнилось тринадцать, а им с сестрой – пятнадцать, мы случайно нашли… оракул.

– Вы? Вместе?

– Вернее даже это я его нашла, но вещать он стал Флоре.

– Что именно вы нашли?

Калисто замотала головой.

– Не спрашивайте, сударь! Когда в прошлый раз я нарушила тайну, господь прибрал бедняжку Агату! Я не смею говорить! Я боюсь!

– Вы открыли тайну тому проходимцу, что натравил на вас насильников? – догадался Руднев. – Кстати, как его имя?

– Он называет себя Правдолюбом Безжалостным, – ответила женщина, и от воспоминания о пережитом унижении кровь бросилась ей в лицо. – Да, я ему рассказала и показала.

– За червонец?

– Нет! – Калисто вскочила, казалось, готовая вцепиться Дмитрию Николаевичу в лицо.

– Сядьте, сударыня! – приказал Руднев резко. – Сядьте и продолжите свой рассказ. Если не деньги, то что толкнуло вас на откровенность с господином Безжалостным?

– Обида! – произнесла гречанка едва слышно, опускаясь на скамью. – Обида и гнев!

– И на кого же вы так обижены? На Флору?

– Да!

– Из-за того, что оракул выбрал ее? И она стала пифией, богатой и знаменитой, а вы остались при ней служанкой? Что же ваша обида так долго зрела?

Калисто, не отвечая, нервно сплетала и расплетала руки. На лице ее отражалась жестокая внутренняя борьба.

– Я обещала говорить вам правду, сударь, – сказала она наконец. – Поэтому, заглянув в глубины своего сердца, должна признаться, что в нем, несомненно, есть зависть к Флоре, но причина моего поступка была не в этом.

На этот раз Дмитрий Николаевич не стал перебивать женщину вопросами, а терпеливо ждал продолжения.

– Вы знаете, что истинной пифии должно отречься от всего земного во имя ее служения? Нарушь она этот обет, дар ее угаснет, и древние боги покарают ее. Но с Флорой все было иначе! Она пользовалась своим даром ради получения богатства и положения в обществе. А когда появился этот мерзкий месье Золотцев, ее предсказания и вовсе превратились в пошлый балаган! Но оракул все ей прощал! Он даже прощал ей бесконечную вереницу любовников, не требуя от нее ни благочестия, ни целомудрия!

– И как же господин Безжалостный мог исправить эту несправедливость?

– Исправить он не мог, но мог разоблачить ее! Он заявился к нам, высказав желание написать о Флоре статью. Но как выяснилось позже, настоящая цель у него была другая. Так же, как и вы, он не верил в силу оракула, считал все это мистификацией и хотел вывести Флору на чистую воду. Безжалостный предложил мне деньги, если я помогу ему в этом. Я согласилась, рассказала о грехах Флоры и показала оракул. Журналист был в восторге и сказал, что ему не достает только какого-нибудь скандального свидетельства против Флоры. И тогда я вспомнила и поведала ему про ее привычку устраивать так называемые ужины со своими избранниками и придаваться с ними плотским утехам… Тогда Безжалостный дал мне снотворное и велел подмешать в вино. А когда бы Флора и ее любовник уснули, я должна была провести его к ним. Он бы заснял их в компрометирующем виде и приложил фотографии к статье.

– Интересный план, – признал Руднев. – А что, если бы Флора со своим гостем уснули бы раньше, чем дело дошло до компрометирующих событий?

– Он сказал, что этюд можно и доработать…

– Вот даже как… – на несколько секунд взгляд Дмитрия Николаевича сделался рассеянным и отрешенным, но потом он снова сосредоточился на рассказчице. – Я так понимаю, ваш заговор пошел не по плану?

– Да! Я добавила снотворное в вино, как научил меня журналист. Флора уснула, а вы, видимо, не стали пить. Потом и вовсе все пошло не так! Золотцев велел мне вырядиться Флорой и провести вас сюда. Я не могла отказаться, не вызвав подозрений. А после он испугался, что госпожа не просыпается, и вызвал доктора. Я успела подменить бутылку. Тут снова вернулись вы, стали задавать вопросы, узнали меня и сдали в полицию.

– Я так понимаю, ночь в каталажке и допрос не научили вас уму-разуму, – покачал головой Руднев. – Вы не только решили продолжить свою авантюру, но и захотели пошантажировать своего заказчика.

Калисто промолчала, а после спросила:

– Вы выдадите меня полиции?

Руднев смотрел на нее испытующе.

– Вы понимаете, что совершили преступление, сударыня? – ответил он вопросом на вопрос.

– Да, – потупившись, сказала женщина.

– И как мне кажется, не очень-то об этом сожалеете?

Калисто совсем сжалась.

– Вы выдадите меня Флоре? – тихо спросила она, оставив без ответа вопрос о сожалениях.

– Назовите мне хоть одну причину, из-за которой я не должен этого делать.

Гречанка вскинула голову и, глядя Дмитрию Николаевичу в глаза, произнесла едва ли не умоляюще:

– Я ее единственный близкий человек. Без меня она останется одна.

– Но вы предали ее!

– И Бог покарает меня за это, – уверенно произнесла женщина. – Но она не заслужила ни еще одного удара, ни одиночества. Пощадите если не меня, так ее!

– Как я могу быть уверен, что вы не совершите против Флоры новых злодейств?

– Мы на святой земле, – с жаром ответила Калисто и соскользнула со скамейки, встала на колени, поворотившись в сторону церкви. – Я клянусь вам бессмертием своей души!

Она перекрестилась, пала ниц и поцеловала землю.

Руднев подал женщине руку и помог подняться на ноги.

– Ваша клятва – крайне убедительный аргумент, – произнес он. – Но, чтобы быть уверенным до конца, я поступлю следующим образом. Все, что вы мне рассказали, я передам дознавателю, ведущему дело об убийстве Агаты, и он приставит за вами наблюдение. Если хотя бы волос упадет с головы Флоры, вы сразу же окажетесь первой подозреваемой и бежать вам никаким образом не удастся, поверьте мне. Вам все понятно?

– Да, сударь.

– Тогда еще вопрос. Вы знаете, как найти Правдолюба Безжалостного?

– Нет! Правда, нет! Он присылал мне записки через уличных мальчишек или побирушек. И им же я отдавала ответы для него.

– Как же вы вызвали его сегодня на свидание?

– Он написал мне вчера вечером, что знает про отмену сеансов и свяжется со мной через несколько дней, чтобы мы повторили заговор со снотворным. В ответ я написала, что хочу с ним встретиться и указала место, которое узнала случайно, когда бегала дворами до Собачьей Площадки. Там сапожник живет, который Флоре туфли ремонтирует.

– Если он снова выйдет с вами на связь, вы должны будете немедленно сообщить мне и чиновнику особых поручений Терентьеву, – Руднев написал имя Анатолия Витальевича и телефон сыскного управления на обороте своей карточки. – Это очень важно! Вам ясно?!

– Я все сделаю, как вы скажете, сударь! – заверила Калисто.

– Очень надеюсь на это, – отозвался Дмитрий Николаевич и добавил: – Вы можете идти.

– Спасибо вам! – гречанка порывисто схватила руку Руднева и прижала к своей груди. – Господь не забудет вам вашего милосердия!

Руднев отнял руку.

– Лучшей благодарностью для меня будет ваше благоразумие, – сказал он и, когда Калисто уже собиралась уйти, тихо произнес ей вслед: – Агату убил не оракул, ее убил человек. Опасайтесь его, сударыня.