Первым делом на свежую голову Белецкий погнал Руднева в еще влажный от росы сад и устроил ему там разминку с двойным усердием, в счет пропущенной накануне.

Сердобольный Тимофей Кондратьевич хоть и привык, что барин с управляющим регулярно тузят друг друга, словно неразумные мальчишки, или шпагами тычутся, на этот раз не стерпел затянувшейся сшибки и пришел Дмитрию Николаевичу на выручку, принявшись возмущенно пенять неугомонному Белецкому, что, де, завтрак давно накрыт, и кофий стынет. А потом за завтраком ворчал уж на драгоценного барина за то, что тот от трапезы всячески отвлекался, делая какие-то записи и что-то рисуя в блокноте. Под конец не выдержал и Белецкий.

– Дмитрий Николаевич, да поешьте вы уже! Что вам там покоя не дает?

– Я пытаюсь отделить зерна от плевел, – не поднимая головы от блокнота, ответствовал Руднев.

– А без метафор?

– Я ранжирую известные нам факты по степени значимости в вопросе определения личности преступника. Вот, например, история с отравленным вином скорее всего к нашему делу и вовсе отношения не имеет.

– Почему вы так думаете?

– Потому, что инцидент с вином по времени совпадает с устроенной Золотцевым мистификацией, которая должна была привести нас ко второму «шедевру», а, как я уже объяснял, при ином стечении обстоятельств первый заговор мог сорвать второй, который практически наверняка был устроен нашим мстителем.

– Ну, по времени-то они могли случайно совпасть, – возразил Белецкий. – Или же план с заманиванием вас в Мочалинский дом был страховочным, а основной расчет шел на то, что вы уснете от барбитала.

– Зачем бы это было нужно?

– Не знаю! Может, вас хотели перетащить на место преступления, чтобы вы там очухались, ну и…

– И умер бы там с перепугу!.. Хорошо, Белецкий, что ты не злодей! Уж больно у тебя ум коварный!

– Ум у меня логический, – невозмутимо пожал плечами Белецкий. – И логика мне подсказывает, что мы имеем дело с извращенным разумом, при оценке которого ни в чем нельзя быть уверенным.

– Тут я с тобой соглашусь…

– Вы сказали, ранжируете факты. С вином вашу точку зрения я понял, а что, на ваш взгляд, должно помочь вычислить убийцу?

Дмитрий Николаевич перелистнул страницу блокнота.

– У меня получился такой список: в какой-то степени разбирается в европейской живописи эпохи Возрождения, знает древнеримскую мифологию, обладает художественным чутьем, возможно, имеет отношение к миру искусства…

– Это-то вы с чего взяли?

Руднев пододвинул Белецкому стопку фотографий.

– Это с двух первых мест преступления. Обрати внимание на композицию, на то, как тени падают.

– Тени-то заслуга Старина, он же снимал.

– Да, но Вениамин Юрьевич не добился бы такого эффекта, если бы изначально он не был бы заложен. Старин и сам мне про освещение говорил. И это добавляет еще один пункт в наш список: у убийцы должны быть специальные светильники, как, например, для сцены используют.

– Пока что по вашей ведомости у нас полоумный искусствовед выходит.

– Подожди! Есть еще кое-что характерное… У него достаточно сильные руки, чтобы задушить человека. Он либо был знаком со всеми жертвами, либо чем-то вызывает доверие у незнакомых людей, что вероятнее. Только так можно объяснить тот факт, что жертвы позволяют ему напасть на себя, глядя в лицо. И еще одно, чему я пока совсем не могу найти объяснение, он зачем-то тщательно убирает тела.

– Я бы отнес этот факт все к тому же обостренному чувству прекрасного, если так можно выразиться.

– Возможно. Теперь более конкретные факты, имеющие прямое отношение ко мне: он знает про шрамы, знает мои картины настолько, что вполне убедительно подделывает мою подпись…

Дмитрий Николаевич запнулся, а потом произнес торопливо и глухо:

– Возможно, он знает про те события, что унесли жизни моей матери и сестры.

– Дмитрий Николаевич, – голос Белецкого звучал, как обычно, спокойно, хотя в глазах промелькнула тревога. – Все это, разве что кроме последнего, немудрено узнать. Да даже и трагедия та секретом не является. При желании и ее раскопать можно. Так что три этих пункта ничего не проясняют… Меня вот больше занимает вопрос, откуда этот тип узнал про рисунок в кабинете Дягелева? Получается, он там бывал.

– Или ему рассказали… – предположил Руднев. – В любом случае, список таких людей слишком обширен и неопределёнен. Я думаю, что сейчас у нас есть только одна реальная зацепка. Пифия! Ей каким-то образом подсунули все эти предсказания. Это мог сделать только преступник, ну, или его подельник. Как бы то ни было, ниточка напрямую ведет к убийце. Я собираюсь еще раз наведаться к мадмуазель Флоре и все-таки выяснить, что там за оракул такой, если не у нее самой, так у кого-нибудь из ее приближенных.

– А что вы думаете о записке?

– Думаю, ее напечатали на машинке, чтобы я или кто другой не узнал бы почерк. Это значит, нам случалось его видеть.

– А насчет литографии?

Руднев почувствовал в интонации Белецкого какую-то несвойственную тому тревожность.

– Что тебя беспокоит, Белецкий? – Дмитрий Николаевич впился в друга тем своим взглядом, которым, казалось, умел прожигать душу насквозь.

Белецкий немного помолчал, будто собираясь с духом.

– Дмитрий Николаевич, – заговорил он наконец, сбиваясь с русского на немецкий, – вы gestern (нем. вчера) отмели предположение о том, что Rächer (нем. мститель) может быть из числа тех, кого вы разоблачили как Täter (нем. преступника). Сказали, что здесь Privatangelegenheit (нем. дело личное). Но я вот все пытался понять, почему он выбрал «Клевету». Ich dachte (нем. Я подумал)… А что если в каком-то из своих дел вы habe eine schrecklichen Fehler gemacht (нем. допустили ужасную ошибку)? Что если einen unschuldigen Mann (нем. невиновный человек) из-за этого понес unverdient Bestrafung (нем. незаслуженное наказание).

Дмитрий Николаевич вздрогнул.

– Это не исключено, – отчеканил он. – И признаться, меня страшит мысль о том, что на моей душе может быть такой грех. Но это ничего не меняет для нас в текущем моменте! Что бы там ни двигало убийцей, мы обязаны его остановить. И давай займемся этим. Я отправлюсь к пифии, а ты и впрямь пересмотри-ка все дела, в которых я участвовал, и отбери те, где обвиненный под наш профиль подходит.

– Мне не нравится, что вы поедете один, – нахмурился Белецкий.

– Мы это уже вчера обсудили, – отрезал Руднев. – Если тебе так будет спокойней, я возьму оружие.

Савушкин примчался в контору еще до рассвета и оказался там первым, не считая дежурного. Он знал, что Анатолий Витальевич тоже непременно явится рано, как это всегда происходило во время ведения непростого дела, и рассчитывал на возможность поведать начальству свою версию без свидетелей. Савелий Галактионович пытался убедить себя, что желает разговора tête-à-tête в силу своей чрезвычайной скромности, но в глубине души он осознавал, что на самом деле страсть как боялся, что Терентьев всерьез его не воспримет, и хотел избежать публичного фиаско.

Анатолий Витальевич пришел где-то через час и крайне удивился, обнаружив в конторе своего помощника.

– Савушкин, вас что, с квартиры выселили, что вы тут ночуете? – недовольно поинтересовался он.

– Я не ночую, – робко возразил Савушкин. – Я специально пришел пораньше.

Терентьев пригвоздил Савелия Галактионовича строгим взглядом:

– Похвальное рвение, молодой человек! И что же вы такое натворили, что вам пришлось «специально прийти пораньше»?

Подозрение, абсолютно незаслуженное и высказанное столь неприкрыто, задело младшего делопроизводителя за живое, так что вспыхнувшее в нем негодование придало ему храбрости.

– Мне нужно поговорить с вами, Анатолий Витальевич. Это очень важно! – выпалил он на одном дыхании.

Строгость на лице начальства сменилась тревожным недоумением.

– О чем же?

Савушкин разве что не перекрестился прежде, чем ответить.

– Я знаю, кто людей душит и картины из них собирает, – Савелий Галактионович изо всех сил старался, чтобы голос его прозвучал убедительно, но к концу реплики как-то совсем съехал на неуверенный шепот.

Анатолий Витальевич крякнул и уставился на своего помощника с каким-то смешанным выражением озадаченности и усталого раздражения.

– Я так понимаю, Савушкин, у вас версия имеется? – счел нужным уточнить он.

Савелий Галактионович смог только кивнуть.

Абсолютно неожиданно для него суровые черты лица чиновника особых поручений смягчились. Он указал помощнику на стул, и когда тот послушно сел, придвинул себе другой и расположился напротив.

– Ну-с, милостивый государь, извольте! Я слушаю вас, – произнес Анатолий Витальевич и крайне серьезно и заинтересовано склонил голову набок.

Проявленный надворным советником очевидный интерес к его идее непередаваемо вдохновил Савелия Галактионовича. Робость его улетучилась, и он бойко произнес:

– Сопоставив все имеющиеся в распоряжении следствия факты, как то: специфика мест преступлений, установленный мodus operandi преступника, показания свидетелей, заключения патологоанатома, и подвергнув их анализу по методу логической дедукции, а также применив современные знания в области криминальной психологии, я пришел к однозначному выводу, что преступником является… Дмитрий Николаевич Руднев.

Терентьев замер, даже моргать перестал. Потом он несколько раз открыл и закрыл рот, видимо, порываясь что-то сказать, но слов подобрать не сумел. Наконец, паралич надворного советника отпустил, и он тихо и ровно проговорил, четко выговаривая каждое слово:

– Объясните ваш вывод, молодой человек. Пожалуйста.

То, что Анатолий Витальевич не вспылил или не стал насмешничать, а исключительно серьезно и вежливо потребовал разъяснений, Савелия Галактионовича окрылило еще больше, и он торопливо принялся излагать:

– Во-первых, – начал он вдохновенно и уверенно, – в пользу моей версии говорит очевидная страсть преступника к живописи, его обширные познания в этом вопросе и то, что картины он выбирал из заграничных музеев. Но главное даже не это! Оно ж ведь, каким бы ни был человек просвещенным, не может он знать все картины наперечет. А так выходило, что каждую из трех господин Руднев знал в мельчайших деталях. Совпадение маловероятное! Во-вторых, господин Руднев безошибочно нашел второе и третье место преступления, а также определил ледник и судебный морг. При этом он каждый раз основывался либо на каких-то собственных неизвестно из чего сделанных выводах, либо на фактах, которым нет никаких иных подтверждений, кроме его слов, либо на документах, автором которых вполне мог сам и являться. В-третьих, характерный мodus operandi. В-четвертых, два скорее всего ложных следа: со снотворным в вине и с журналистом, которые опять же проще всего было устроить именно ему и которые он наверняка придумал с целью запутать дознание.

Анатолий Витальевич помощника не перебивал, и тот, окончательно осмелев, и вовсе вошел в раж.

– В общем, я думаю, дело было так. Господин Руднев собрал первую картину, вмешав в это дело гадалку, с которой не только наверняка был знаком, но и, возможно, состоял в любовной связи, что позволило ему внушить женщине, злоупотребляющей всякими там дурманами, ее так называемые предсказания. Также, хорошо зная про мошенничество ее помощника, он сам сделал заказ на так называемый розыгрыш, что якобы привело его ко второму месту преступления, им же и организованного. А для отвода глаз он разыграл историю с вином, просто-напросто подлив снотворное в бокал жертве, без всякой там придуманной им подмены бутылок неизвестным злоумышленником. Потом он якобы догадался про латинскую надпись, которая указывала на убийство актрисы, и привел нас в ледник. Там обнаружилась поддельная квитанция, которая, в свою очередь, привела следствие в галерею…

– Позвольте вопрос, – подал голос Анатолий Витальевич. – Если это господин Руднев квитанцию подсунул, зачем же он, по-вашему, в ней свое имя указал?

– Из хитрости! – уверенно ответил Савушкин. – Это такой психологический трюк! Дескать, не станет же преступник изобличающий его документ своим именем подписывать. И раз имя на документе Руднева, то уж он точно здесь ни при чем! Двойной блеф! Этот же прием для введения дознания в заблуждение он использовал, когда якобы догадался про картинку в кабинете Филиппа Ивановича и когда вроде как подделанная подпись его на протоколе обнаружилась. А главный блеф – письмо с угрозами в его адрес! Это послание должно было снять с господина Руднева всякие подозрения! Он его и на машинке-то напечатал, чтобы вы почерка его не признали.

Савелий Галактионович смолк, чтобы перевести дыхание, которое у него перехватывало от волнения.

– Вы еще про мodus operandi что-то говорили, – напомнил надворный советник, воспользовавшись паузой.

– Да, точно!.. Должен признаться, тут у меня сперва были серьезные сомнения. Я даже думал, что мodus operandi как раз полностью исключает господина Руднева из числа подозреваемых. Убийца душил жертв руками, а это не всякому под силу. Тем более с этим не справиться щуплому хлыщу, ничего тяжелее кисти и карандаша не привыкшему держать в руке, – Савушкин так увлекся, что уже не стеснялся в выражениях. – Но, когда я увидел, как Руднев одним махом едва не выдернул скобу из стены, я понял, что этот хитрый тип нарочно рохлей прикидывается, а на самом деле силы у него в достатке. Установив этот факт, я над остальным подумал: жертвы убийцу не опасались, раз он их не со спины душил. Как такое могло быть, особенно с учетом того, что из шести убиенных четверо – особы женского полу, коему по природной слабости свойственны робость и подозрительность? И тогда я снова про господина Руднева подумал. Больно уж у него внешность смазливая и манеры обходительные! Наверняка бабы от него млеют до той степени, что всякую осторожность утрачивают…

– Что есть, то есть, – хмыкнул Терентьев.

– А что до убиенных мужчин, – с жаром продолжал Савушкин. – То тут тоже все объяснимо. Один убогий. Руднев его сластями прельстил. Второй, можь, и вообще пьяный был или даже и на трезвую голову ни за что бы опасности для себя в нем не почуял… И последнее! Преступник тела обихаживал, ну, то есть добавлял в свое грязное дело эстетику. Стало быть, тонкость его душевная безобразие убийства не приемлет, брезгует. И эта черта тоже очень подходит господину Рудневу с его показным чистоплюйством и аффектациями.

– Это все? – спросил Анатолий Витальевич.

– Нет, – торопливо возразил Савушкин. – Есть еще одно. Таинственный журналист, которого в газете отродясь не видели, зато по рисунку Руднева вроде как все свидетели признали. Тут я не до конца уверен, но все же… А что, если никакого журналиста не существует, а это был сам господин Руднев, который готовил свои преступления?

– Отчего же тогда свидетели журналиста в портрете узнали? У той личины с господином Рудневым ничего общего.

– Тут два варианта, – рассудительно ответил Савушкин. – Либо Руднев гримировался. Либо он владеет гипнозом.

– Что?! – видимо, не понял Анатолий Витальевич.

– Гипноз! – увлеченно принялся объяснять Савелий Галактионович. – Эта такая техника внушения. Ей научиться можно, а некоторые от природы дар имеют. Я читал про такое…

На этом соображения у Савушкина закончились, и он замолчал, как-то вдруг даже растерявшись.

Чиновник особых поручений не отрываясь смотрел на своего помощника и долгое время не говорил ни слова. Наконец он откашлялся и тоном, каким, как помнилось Савелию Галактионовичу, разговаривал его любимый учитель в гимназии, сказал:

– Савушкин, вы молодец… Ваши логические выкладки крайне интересны… И психологию вы тоже грамотно подтянули. Но должен вам напомнить, что для признания человека подозреваемым необходимо, чтобы у него были выявлены мотив совершения преступления, возможность и средства для его совершения. Про возможность и средства вы мне все вполне доходчиво изложили, но вот что вы имеете сказать в отношение его мотива? Есть у вас версия в этом вопросе?

– Есть, – уверенно ответил Савелий Галактионович. – Это тоже из психологии. Я читал, что иногда у людей бывает болезненный интерес к какой-то теме. Сначала этот интерес толкает человека на поступки нейтральные или даже положительные, но потом, если болезнь станет усиливаться, человек может потерять меру и начать совершать что-то непотребное. Думаю, у господина Руднева всю жизнь был такой нездоровый интерес к преступлениям. С чего бы иначе богатей-аристократ стал бы вместе с полицией лиходеев ловить? Оно же ведь служба-то наша совсем не мармелад… Ну и в общем!.. Гонялся он, стало быть, за душегубами, гонялся, а потом ему этого стало мало для удовлетворения безумной его страсти, и тогда он сам убийцей заделался и начал…

– Довольно, Савушкин! – Анатолий Витальевич уже больше не походил на доброго учителя, а был похож на обыкновенного себя в те минуты, когда младшему делопроизводителю случалось как-то особенно опростоволоситься. – На сегодня с меня хватит ваших психологических теорий!.. Выслушайте меня, Савушкин! Я и впрямь восхищен вашими рассуждениями и выводами, но при всей их незаурядности они абсолютно ошибочны. Дмитрий Николаевич преступником не является и быть им в принципе не может.

– Вы так говорите, потому считаете его своим другом, – упрямо проговорил Савушкин. – Из-за своего личного отношения к господину Рудневу вы игнорируете факты!

– Это вы, молодой человек, путаете факты с их трактовкой. Есть такая частая ошибка в дознании, когда не версию на фактах строят, а факты под версию подкладывают… Но вы правильно говорите, Дмитрий Николаевич мой друг. И даже если бы вы или кто другой представили мне самые неопровержимые доказательства его виновности, я бы своего мнения о нем не поменял. Видите ли, Савушкин, помимо вашей логики, дедукции, психологии, есть такая вещь, как доверие. Вы, Савушкин, слишком молоды, чтобы понимать, что это такое, но поверьте мне на слово. Я доверяю Рудневу как самому себе, а может, и того больше.

Сдаваться Савелий Галактионович не хотел.

– Все я про доверие понимаю! – сорвавшимся на фальцет голосом обиженно выкрикнул он. – Я, Анатолий Витальевич, вам доверяю целиком и полностью! Но доверять Рудневу не обязан! И значит, как сыщику мне должно основывать свои суждения на фактах и их наиболее вероятной трактовке.

Лицо Терентьева сперва посуровело, потом губы его дрогнули в улыбке, которую он поспешил убрать. Сделавшись наконец абсолютно серьезным и невозмутимым, надворный советник сказал:

– Хорошо, молодой человек. Вот вам объективный факт, не имеющий отношения к моим симпатиям. Вы, наверное, обратили внимание, что Дмитрий Николаевич не приходит на место преступления, пока тела не вывезли? А каково ему было третьего дня в Ивановском переулке и вчера в морге, вы сами видели. Короче говоря, Руднев, сколько я его знаю – а тому уж не менее пятнадцати лет – до оторопи боится покойников. Это называется некрофобия. Своего рода нервная болезнь, которую нельзя вылечить. Дмитрий Николаевич физически бы к мертвецам и близко подойти не смог, не то что узоры из них выкладывать. Его бы самого кондрашка хватила.

– А может, он всю жизнь притворяется, – недоверчиво буркнул Савелий Галактионович.

Тут терпение у Анатолия Витальевича лопнуло.

– Савушкин! – прогрохотал он. – Вы идиот?! Что вам в моих словах непонятно? Руднев не убийца! Зарубите это себе на носу и не смейте меня более донимать своими подозрениями в его адрес! Ясно вам?!

– Так точно, ваше высокоблагородие! – вскочил и вытянулся во фрунт младший делопроизводитель.

Гнев Терентьева как-то сразу улетучился.

– Ах, Савушкин-Савушкин! Ну что мне с вами делать прикажете? Вот ведь светлая голова, да дураку досталась!.. Знаете, Савелий Галактионович, а вы меня своими рассуждениями на один очень правильный вопрос навели… Почему убийца выбрал именно эти картины? Картины, про которые не всякий-то и знает… Хороший это вопрос, Савушкин. И коли ваш дедуктивный зуд еще не унялся, можете попытаться найти на него ответ.