– И что вы надеетесь найти в моем морге? – в который раз с нескрываемым возмущением спросил Руднева Филипп Иванович.

Отношение Дягелева к его минорному царству было таким же ревностным, как у Дмитрия Николаевича к его мастерской, в которую без дозволения никому не разрешалось входить.

– Филипп Иванович, сам я там точно ничего искать не стану, – заверил Руднев, – предоставлю эту возможность вам.

– И на том спасибо! – съязвил патологоанатом. – Что же я должен искать?

– Понятия не имею, – ответил Дмитрий Николаевич. – Боюсь, мы узнаем это, только когда найдем.

– Вы понимаете, милостивый государь, что морг – это вам не каретный сарай, не галерея. Короче говоря, не проходной двор! – горячился Дягелев. – У меня там случайных посетителей не бывает!

– Филипп Иванович, полно у вас там посетителей, – возразил Руднев. – Сколько к вам на опознание приезжают? А студенты ваши? Судебные. Полицейские. Да мало ли!

– Может, и не мало, – не собирался сдаваться доктор, – но хельхеймовский вернисаж у меня там точно развернуть не получится!

– Так у вас, Филипп Иванович, там и без того Дантово чистилище, – ввернул Терентьев, уставший от препирательств, которые длились всю дорогу от Ордынки. – Но, должен признаться, Дмитрий Николаевич, хоть я и согласился поехать по вашему настоянию проверять судебный морг, ваша идея с копией картины кажется мне, мягко говоря, зыбкой. Я все-таки думаю, что он вашу «Еву» выставил просто, чтобы вас задеть, а не для намеков там каких-то.

– Дело не только в картине, – продолжал настаивать Руднев, – в галереи обнаружилось всего лишь два ящика, а сторож из ледника говорил, что его пресловутый Степан помимо статуи еще два на подводу погрузил, значит, всего ящиков должно было быть три. Куда делся третий? Очевидно, остался при убийце. Тогда вопрос: зачем он ему? Самое очевидное предположение, для того чтобы еще куда-то или откуда-то трупы перевозить.

– Это вы, молодой человек, намекаете, что в моем морге с телами может иметь место пересортица?! – задохнулся от возмущения Филипп Иванович.

– А что, если дело не в морге, а в самом рисунке? – вмешался молчавший до того Белецкий. – Может, в нем кроется следующая подсказка?

– Эта картинка уж четыре года висит на стене, – всплеснул руками Дягелев. – С чего там вдруг оказаться подсказке?

Дальнейшая беседа продолжалась в том же духе, пока наконец экипаж не вкатился в огороженный кованым забором глухой заросший сквер, в глубине которого виднелось вытянутое одноэтажное здание судебного морга, окрашенное в унылый грязновато-охровый цвет. Коляска подъехала к крыльцу и остановилась.

– Здесь подождете? – ядовито спросил Филипп Иванович притихшего Руднева.

– Нет! – резко ответил тот. – С вами пойду.

– Я могу принести вам рисунок сюда, – предложил Белецкий.

– Я должен увидеть его как есть, в интерьере, – упрямо отозвался Дмитрий Николаевич.

– Asinus asinorum in saecula saeculorum (лат. Осел из ослов во веки веков), – проворчал Дягелев.

Кабинет доктора был невелик, и пятеро вошедших – Руднев, Белецкий, Терентьев, Савушкин и сам Дягелев – забили его до предела.

Изумленный визитом такого многочисленного общества ассистент Филиппа Ивановича, вполне еще молодой человек невзрачной внешности и немного прихрамывающий, растерянно замер, держа в руках внушительную стопку папок.

– Оставьте это, голубчик, – брюзгливо повелел Филипп Иванович, кивнув на папки. – Возьмите реестр. Должно сверить, все ли тела на месте. Идите, я догоню вас.

Он снял пиджак и аккуратно повесил на вешалку, а вместо него надел халат.

– Ну-с, милостивый государь, – покосился он на Руднева. – Вон ваш рисунок во всем, как вы изволили выразиться, интерьере… Уже разгадали шараду?

Дмитрий Николаевич гадать шарады, очевидно, был не в состоянии. Покуда им двигали эмоции и дух противоречия, он держался бойко, неглижируя характер учреждения, в котором находился. Но постепенно запал в нем угасал, и вместе с тем его начал одолевать тошнотворный страх. Бледный, судорожно вцепившийся в дверной косяк, он водил по кабинету потерянным страдальческим взглядом, из последних сил борясь с головокружением и паническим удушаем.

Дягелев достал из шкафчика склянку, подписанную: «Solutio ammonii», смочил в нашатырном спирте клочок ваты и сунул его Рудневу в руку.

– Вздумаете падать в обморок, от шкафа отойдите, – съязвил Дягелев. – Не хочу, чтобы вы в нем разбили стекло, его только в прошлом месяце заменили.

Дмитрий Николаевич глубоко втянул нестерпимо режущий обоняние запах. Нарочито злой сарказм доктора и нашатырь привели его в чувство и заставили отвлечься от мучительного страха. Он сердито сверкнул на Филиппа Ивановича глазами.

– Можете не беспокоиться, доктор! Ваш шкаф не пострадает, – заверил Руднев раздраженно и настойчиво добавил. – Вы собирались мертвецкую проверить. Так извольте!

Дягелев что-то буркнул себе под нос и удалился, а Руднев зашел за докторский стол и принялся внимательно разглядывать висящий там на стене рисунок – карандашную копию «Евы» из Бахрушинской галереи. Заинтригованный Савушкин осторожно пристроился за его спиной и тоже впился глазами в картинку.

Докторская «Ева» была несколько скромнее, хотя тоже производила вполне себе волнительное впечатление. Однако за счет каких-то неуловимых деталей в этом рисунке на первый план выходила не обнаженная красавица, а хитроумный искуситель. Змей и впрямь имел поразительное сходство с Филиппом Ивановичем, но карикатурным образ ни в коей мере не выглядел, напротив, в нем отчетливо виделись откровенная симпатия и глубокое уважение художника к оригиналу. Впрочем, всего этого Савелий Галактионович в силу своего предвзятого отношения к Рудневу разглядеть не мог, а потому лишь до крайности возмутился этакой дерзкой шутке.

– Есть идеи? – спросил Терентьев.

Дмитрий Николаевич покачал ему в ответ головой.

– Никаких идей, – ответил он. – Если он намекает, что в качестве очередной картины им выбран сюжет с запретным плодом и грехопадением, то я навскидку могу назвать десяток таких произведений. Эту тему эксплуатируют еще с раннего Средневековья.

– Ну а если не сама фабула? – вмешался Белецкий. – Что тут у вас еще есть? Дерево? Яблоки? Рептилия?

– Может, цирк? – осмелился подать голос Савушкин. – Я видал, как там мужик с завязанными глазами у другого с головы яблоко стрелой сбивал, и женщина там была с удавом… голая.

Пикантная подробность про то, что циркачка была нагишом, несомненно, оказалась излишней и, вырвавшись у Савелия Галактионовича не иначе как под воздействием Рудневских художеств, враз обесценила его вполне себе дедуктивное предположение.

– Вы бы, Савушкин, на службе не о голых бабах думали, а о деле, – тут же вцепился в него надворный советник. – Не имеете высказать ничего, кроме чуши, лучше молчите!

Чувствуя себя уязвленным, младший помощник отошел в дальний угол кабинета, пристроился на табурете, достал свой блокнот и сосредоточенно принялся делать в нем какие-то записи, но отчего-то с обратной стороны. Впрочем, внимание на Савелия Галактионовича уже никто не обращал.

– Нет, рисунок ни при чем, – убежденно заявил Дмитрий Николаевич. – Он просто метка, на которую указывала картина в галерее, чтобы привести нас сюда.

– Еще остается вариант, что нас вовсе и не собирались сюда приводить, – заметил Терентьев. – Согласитесь, Дмитрий Николаевич, что вы могли и ошибиться в этой своей трактовке.

Руднев в принципе уже был готов согласиться, но тут стремительное появление Филиппа Ивановича избавило его от этой необходимости, а встревоженное выражение лица доктора свидетельствовало в пользу того, что Дмитрий Николаевич все-таки не ошибся.

Вслед за Дягелевым в кабинет вошел и его ассистент, который и вовсе находился в полном смятении.

– Я… Я не понимаю… Не понимаю, как такое могло произойти!.. Филипп Иванович! Вы же знаете, как я в этих вопросах аккуратен!.. Уверяю вас! Ошибки быть не могло! – сбивчиво бормотал он, и кинувшись к конторке, дрожащей рукой принялся отпирать центральный ящик. – Я вам сейчас докажу! – голос ассистента сорвался от волнения.

– Что произошло? – сухо спросил Терентьев, тем бесстрастным официальным тоном, на который всякий раз неосознанно переходил, ведя дознание на месте притупления. – Покойников не досчитались?

– Нет, – рявкнул в ответ Дягелев. – Лишнего нашли. Вернее, лишнюю.

Ассистент продолжал возиться с замком и никак не мог с ним справиться, настолько тряслись у него руки.

– Дайте, я сам, – порывисто отстранил его Филипп Иванович, отпер наконец ящик и принялся просматривать верхние бумаги.

– Филипп Иванович, объясните, что случилось, – настойчиво попросил Руднев.

Доктор повернулся к нему и отрывисто произнес:

– В морге лежит тело женщины. Мерзлое. По описанию похожее на пропавшую сиделку той несчастной сумасшедшей, что изображала Флору при первом убийстве. Откуда оно там взялось, непонятно.

– Да как же непонятно! – воскликнул ассистент, вырвав из рук Дягелева бумаги. – Я же вам говорю! Я его принял. Его привезли вместе с подписанным протоколом. Вот!

И ассистент сунул в нос Филиппу Ивановичу бумагу, написанную по официальной форме.

Руднев, Белецкий и Терентьев сгрудились вокруг доктора и впились в документ.

Это был протокол первичного осмотра тела с припиской о направлении трупа для дальнейших исследований в судебный морг. Бумага была оформлена чин по чину.

Руднев забрал бумагу из рук Дягелева.

– Это подделка, сделанная со знанием процедуры, – сказал он, перевернул документ оборотной стороной и добавил. – И это тоже подделка…

На обороте протокола красовался замысловатый росчерк, такой же как в углу копии «Евы», и какой можно было увидеть на каждой работе Руднева.

– Я этого не заметил, – потерянно прошептал ассистент.

– Кто привез тело? – спросил его Анатолий Витальевич. – Когда?

– Пару часов назад, – ответил молодой человек, – когда Филипп Иванович на Ордынку выехал. А кто привез, я не знаю. Пришел городовой, принес протокол. А когда я с ним вышел, так уж тело на перевозке лежало. Видимо, санитары принесли, пока я регистрировал.

– Как городовой выглядел? – задал вопрос Руднев.

– Да обычно… В мундире… Усы у него и бакенбарды уж больно пышные были… И еще говор малоросский.

– А фамилия какая? – спросил Терентьев.

– Не помню, – совсем уж убито отозвался ассистент. – Не то Бойко, не то Бондаренко…

Руднев покачал головой.

– Это уже не важно. Ясно же, что ряженый, – Дмитрий Николаевич обратился к Дягелеву: – Филипп Иванович, осмотрите, пожалуйста, тело. Прямо сейчас!

– Она мерзлое. Чтобы провести вскрытие, мне нужно дождаться, когда оно оттает.

– Первичный осмотр. Одежду проверьте, – настаивал Руднев. – Он его не случайно вам подкинул. Прошу вас!

Филипп Иванович надел грубый кожаный фартук и кивнул ассистенту.

– Идемте, коллега.

Осмотр длился с четверть часа, но ожидавшим его результатов показалось, что минула целая вечность.

Все это время Дмитрий Николаевич безмолвно сидел за столом Дягелева, облокотившись о столешницу и уткнувшись лбом в сжатые в кулак руки. Белецкий примостился на краешке подоконника и, застыв в своей обычной позе со скрещенными на груди руками, время от времени бросал на Руднева тревожные взгляды, не решаясь при этом нарушить молчания. Терентьев вышагивал по кабинету из конца в конец и посматривал на Савушкина, очевидно, ожидая любого самого незначительного повода для того, чтобы сорвать на помощнике клокотавшее в нем раздражение. Савелий Галактионович поводов таких не подавал, сидя на своем табурете тише воды и ниже травы, и продолжал что-то писать в блокноте.

– Что вы там все строчите, Савушкин?! – вспылил наконец Анатолий Витальевич. – Роман пишете? Вы бы в протоколах такое усердие выказывали, а то ведь всякий раз столько ошибок наляпаете, что переписывать приходится!

Савелий Галактионович захлопнул блокнот и смиренно потупил взгляд. Впрочем, кротость его в этот раз объяснялась отнюдь не робостью пред рассерженным начальством, а опасением того, что проницательный Анатолий Витальевич даже через поволоку своей сердитости и тревоги заметит на лице Савушкина ликование и триумф, причина которых была в том, что он – скромный младший делопроизводитель – не только сумел вычислить коварного злодея, но и практически полностью подвел под свою гипотезу несокрушимую доказательную базу.

Наконец воротился Дягелев, неся в руке лоток с какой-то смятой бумагой.

Он поставил лоток перед Дмитрием Николаевичем и протянул ему пинцет.

– Вам нужно это увидеть, – холодно произнес патологоанатом. – Это было единственным, ради чего мне стоило возиться с мороженным трупом. Я обнаружил этот документ у нее во рту.

Руднев перехватил пинцет в левую руку и, помогая им, развернул и разгладил бумагу затянутой в перчатку правой рукой. Перед ним было письмо, отпечатанное на машинке:

«Глубоко ненавистный мне Дмитрий Николаевич!

Коли вы читаете это, стало быть, вы смогли разгадать первые мои загадки. Поздравляю! Надеюсь, мне удалось развеять вашу аристократическую скуку, а главное, убедить вас в том, что деяния мои имеют к вам самое прямое отношение.

Вы есть начало и конец – А и Я – альфа и омега – вы причина всему, и вы тот, кто заплатит за все.

Вы, полагаю, думаете, что дошли до конца истории. Нет! Ошибаетесь! Это только начало. Начало, призванное обозначить вам правила игры. Сама же игра еще впереди. И, верьте мне, ставки в ней будут немалые.

Готовьтесь! Я обдумываю свой следующий ход, и когда соберусь сделать его, будьте уверены, не премину предупредить вас. Пока же можете перевести дух.

Ожидайте!

Желаю вам гореть в аду!»

Подписи под посланием не было.

Закаменев лицом, Руднев перечитал записку несколько раз, а после перевернул документ.

На обороте была литография картины.

– Что это? – спросил Терентьев, который вместе с Белецким и Савушкиным склонились над документом и также раз за разом перечитывали его.

Руднев порывисто встал и нервным движением сдернул перчатку, которой касался записки. Не ожидавший увидеть жестоко изуродованной руки Савушкин невольно охнул.

– Это снова Сандро Боттичелли, – бесцветным голосом ответил Дмитрий Николаевич. – Картина называется «Клевета».

Душный вечер укутывал Москву пыльной пеленой. Золото церковных куполов в красноватом свете заходящего солнца, казалось, оплавлялось и стекало рыжими бликами по белым колокольням. Окна домов пылали, отражая отблески заката, безоблачность и яростные цвета которого обещали жителям Первопрестольной тяжкую удушливую ночь, а вслед за ней – еще один сухой знойный день.

Пречистенский особняк Руднева долго держал оборону, не позволяя исключительному в тот год июньскому жару затопить залы да комнаты, но и он не сдюжил перед многодневной жарой, постепенно раскаляясь и утрачивая живительную прохладу своих стен.

Хозяин особняка и двое его друзей расположились в гостиной с настежь открытыми окнами и дверями. Гуляющие сквозняки трепали намоченные гардины, и это пусть и не спасало от зноя, но хоть немного добавляло свежести удушливому раскаленному воздуху.

Умаянные беспощадной жарой, а еще пуще напряжением и мрачными событиями дня, мужчины сняли пиджаки и галстуки, дозволив себе пренебречь правилами хорошего тона. Но даже этот штрих приватности не вносил легкости в их настроение и беседу. Все трое были утомлены и взвинчены до предела и даже не пытались этого скрывать.

Белецкий по своему обыкновению неподвижно подпирал подоконник, и напряженность его позы и взгляда делали его похожим на дикую кошку, застывшую за мгновенье до смертоносного прыжка.

Руднев сидел в своем кресле, беспрерывно барабаня пальцами по подлокотнику и подавшись вперед, словно в любой момент был готов сорваться с места и броситься на невидимого врага, за которым его рассеянный взгляд следил где-то там, за гранью реального мира.

Терентьев метался по гостиной, словно запертый в клетку зверь, время от времени замирая на несколько секунд, скованный холодной яростью, а потом снова начинал свое движение с еще большим исступлением.

Остановившись очередной раз напротив Руднева, надворный советник произнес тоном, не терпящим возражений:

– Дмитрий Николаевич, я требую, чтобы вы завтра же уехали из Москвы!

Отрешенный взгляд Руднева приобрел сосредоточенность и остро впился в лицо собеседника.

– Куда, позвольте вас спросить? А главное, зачем? – с расстановкой спросил он.

– Куда хотите! В Питер! В деревню! За границу, наконец! – выпалил Терентьев.

– Но зачем это, по-вашему, нужно?

– Прямые угрозы со стороны сумасшедшего, убившего минимум шесть человек за три дня, для вас недостаточная причина?

– Анатолий Витальевич, он угрожает мне расплатой, но не убийством.

– С чего в вас такая уверенность, черт возьми?!

– Хотя бы с того, что желай он меня убить, он легко бы мог это сделать. Я не прячусь в кованой башне, и меня не сопровождают телохранители!..

– Отличная мысль! – перебил Терентьев. – Буду ходатайствовать, чтобы к вашему дому и вам лично приставили охрану!

– Даже не думайте! – взвился Руднев. – Уж в крайнем случае подле меня есть Белецкий. Он один стоит трех ваших агентов. Да и сам я, как вам известно, не так безобиден, как кажется… Анатолий Витальевич, не дурите! Никто не собирается меня убивать! По крайней мере сейчас. У него другой план. Куда как более изощренный.

– И какой же?

– Он станет убивать других, подсовывая мне подсказки, разгадав которые, можно предотвратить трагедию. И каждый раз, когда мне будет недоставать ума и сообразительности, новая жертва окажется на моей совести.

– Передайте вашей совести, Дмитрий Николаевич, что ей следует умерить спесь, – подал голос Белецкий. – Вы и впрямь считаете себя в ответе за преступления этого безумца? Окститесь! Это его злодеяния! А ваше чувство вины он подпитывает через вашу неуемную гордыню… Я начинаю думать, что уехать из Москвы – не такая уж плохая идея! Вы, глядишь, развеетесь, а Анатолий Витальевич станет ловить убийцу без лишних ажитаций.

– Да как вы не понимаете?! – воскликнул Руднев. – Этот тип не просто убийца! Он счеты со мной какие-то сводит. Уеду я или не уеду! Он не успокоится, пока душу мне не измотает своей игрой, хоть здесь, хоть на краю света! И что бы ты там, Белецкий, ни говорил про мою гордыню, но ты сам… и вы, Анатолий Витальевич… могли бы вы спокойно жить, зная, что невинных людей лишают жизни только потому, что хотят вам что-то доказать?! – Белецкий и Терентьев молчали, а Руднев продолжал в сердцах: – Вы предлагаете мне уехать, бежать и позволить преступнику продолжить убивать во имя ненависти ко мне, впрямую им объявленной?! С моей стороны такой поступок будет не просто трусостью! Это бесчестие! Я обязан остаться! Обязан принять вызов! Обязан остановить этот кошмар!

Друзья не посмели возражать Дмитрию Николаевичу. Вопрос о неприемлемости отъезда был определен однозначно и более обсуждений не допускал.

– Так, – проговорил после непродолжительного молчания сыщик, – высказались, и будет… Давайте теперь по делу… Есть у вас, Дмитрий Николаевич, хоть какое-то предположение о личности преступника?

Руднев отрицательно мотнул головой.

– Подумайте, – настаивал Терентьев. – Вы более десяти лет лиходеев всех видов и сортов ловите. Может, у кого из них на вас особо острый зуб? Или может, кто из их родных или сотоварищей в ваш адрес чрезвычайную претензию имеет?

– Анатолий Витальевич, я думаю, тут не среди преступных элементов искать нужно, – возразил Дмитрий Николаевич. – Тут что-то личное. Очень личное!

– Пусть так! Тогда личных своих врагов назовите!

– Да нет у меня таких врагов! Откуда им взяться? Родственников у меня не осталось, чтобы наследство делить. Службы я не несу, чтобы с кем на карьерной лестнице локтями пихаться. Политикой не интересуюсь. В свете появляюсь крайне редко и только по большой необходимости. Если уж по чести сказать, я едва ли не затворник.

Анатолий Витальевич потер подбородок, переглянулся с Белецким и вкрадчиво спросил:

– Ну, а в делах амурных? Романов-то у вас немало было. Может, кому рога так мозги натерли, что бедняга сбрендил и пошел людей душить, да Русский музей из них выкладывать.

– Анатолий Витальевич! – возмутился Руднев. – Романы мои все в рамках приличий! К тому же ревнивцы выяснения отношений в долгий ящик не откладывают, а негодование свое высказывают прямо и однозначно. Будь у меня соперник в отношениях с дамой, он бы на дуэль меня вызвал и на том бы успокоился.

– Хорошо, – не унимался Терентьев. – Так, может, дело в вашем творчестве? Может, кто завидует вам? Ну, не знаю… Картину там вашу какую критики похвалили, а его поругали… Человека от зависти и переклинило.

– Это ж какие страсти, по вашему мнению, в художественном мире творятся! – усмехнулся Руднев. – Просто «Моцарт и Сальери»! Да только мне до Моцарта далеко. На меня бы яда пожалели…

– Что это вас, Дмитрий Николаевич, вдруг скромность-то обуяла? – хмыкнул Белецкий и добавил уже серьезно: – Если уж мы вспомнили классиков, может, стоит внимательнее приглядеться к той литографии, на которой записка была напечатана? У нас она, кажется, есть в альбоме.

Белецкий удалился и вскоре вернулся, неся в руках огромный альбом с цветными литографиями, переложенными серой-голубой папиросной бумагой.

Дмитрий Николаевич полистал альбом и нашел репродукцию «Клеветы».

– И что весь этот балаган значит? – скептически спросил Терентьев, тщетно пытаясь уловить суть замысловатого сюжета. – При чем здесь клевета?

– Это аллегория, – принялся объяснять Руднев. – Клевету изображает вот эта девушка, которая тащит к трону царя Мидаса невинного. Ее науськивает Зависть, а помогают ей Коварство и Обман. У несчастного оклеветанного нет никаких шансов на справедливость, поскольку советниками царя являются Подозрение и Невежество. Вот они невесть что нашептывают царю в его ослиные уши. Эта траурная старуха олицетворяет Раскаяние, которое смотрит на обнаженную Истину.

– И как вы, Дмитрий Николаевич, умудрились понять, кто здесь кого изображает? – подивился Анатолий Витальевич. – Я бы никогда не догадался!

– Я и не догадывался. Я знал. Боттичелли воспроизвел сюжет картины древнегреческого художника Апеллеса, который был описан Лукианом, автором «Правдивой истории».

– Ну раз Лукианом, тогда вопросов нет, – проворчал сыщик. – Судя по названию его сочинения, свидетель он надежный… Так какие идеи, господа?

Терентьев обвел друзей вопрошающим взглядом, но те в ответ лишь развели руками.

– Тогда значит, спать! – скомандовал Анатолий Витальевич. – Глядишь, утро вечера мудренее будет. Завтра еще раз все обсудим на свежую голову.