Выезжая из Нескучного сада, Руднев с Белецким столкнулись с Терентьевым, которого сопровождал неизменный Савушкин.

Пересев в казенный экипаж, друзья рассказали надворному советнику о своих подозрениях. Поскольку до Крымского Вала ехать было всего ничего, все остальные новости Руднев изложил весьма кратко, а Анатолий Витальевич в ответ лишь успел поделиться тем, что найден и допрошен подельник убийцы в Мариинском морге, но ясности от этого в деле не прибавилось.

– Санитар невостребованными мертвецами приторговывал, – пояснил он. – Вконец опустившийся тип. Подписи в бумагах подделывал, вроде как на захоронение переданы, а на деле какому-то субчику продавал по гривеннику за штуку. Что за человек этот покупатель – знать не знает и ведать не ведает. На кой ляд ему мертвецы – не спрашивал. Как выглядел – не разглядывал. Может старый, а может, и молодой. При бороде и очках. Вот и весь сказ. Мы этого аидова коммерсанта в камеру, конечно, определили и дело следователю передали как надругательство и воровство, но только, уверен, ничего мы от него больше не добьемся. Можем ему портрет вашего репортера показать, да только и тут толку не будет, я думаю.

Ледник Мачигинской артели стоял немного на отшибе, ближе к реке. Дверь конторы была заперта. На стук и окрики появился заспанный сторож, сперва поведший себя весьма гонористо, но враз утративший запал, после того как Терентьев представился чиновником сыскного управления. Мужик начал частить что-то насчет того, что начальства сейчас нету и что он не уполномочен, и совсем уж растерялся, когда один из господ, для полицейского, пожалуй что, слишком презентабельный, перебил его вопросом насчет ледяного истукана, которого некий статуйщик Виноградов должен был изваять для театрального зрелища.

– Так оно ж… Бабу-то эту ужо отправили. Ещёсь до обеду, – ответил сторож, и глаза его забегали.

– Куда отправили? Кто повез? – спросил Руднев.

– Энто ж, барин, меня-то не спрашивайте, – еще больше тушуясь, проблеял сторож. – Я человек маленький. Вот завтра начальство будет, вы его и спросите.

– А что это ты, мил человек, перепугался-то так? Чего глаза прячешь? – грозно хмуря брови, вступил в разговор Терентьев. – А ну, открывай контору, будем бумаги проверять!

Сторож попытался юркнуть за дверь и затворить ее, но Белецкий успел подставить ногу под створку и резким сильным движением выдернул мужика наружу, ухватив за грудки.

– Ваше бродь, не погуби! – взвыл сторож, умоляюще глядя на полицейского чиновника.

– Высокоблагородие, – поправил тот и, отстранив мужика, шагнул в контору. – Что тут у тебя?

– Ваше высокобродь! – заканючил сторож. – Бес попутал! Не погуби!

– Рассказывай все! Там посмотрим, – приказал Анатолий Витальевич.

– Это все Степан ентот окаянный! – запричитал сторож, переводя испуганный взгляд с одного незваного гостя на другого. – Он придумал лед-то налево сплавлять! Говорит, по такой жаре не заметют. На убытки спишут.

– А к статуе Степан ваш какое отношение имеет? – снова заговорил Руднев.

– Так он же, проклятущий, с идолищем этим еще два ящика ворованного льда на подводы погрузил!

Руднев с Терентьевым переглянулись.

– Покажите хранилище, откуда лед воровали, – велел Анатолий Витальевич.

Звеня ключами, причитая и каясь, сторож повел их к погребам.

– Здеся, – указал он на дальний от конторы погреб.

– Статуя тоже здесь была? – уточнил Дмитрий Николаевич.

– Не-а… Статую пилили в первом. Тама кабаны самые крепкие.

– Открывайте, – скомандовал сыщик.

Сторож отпер замок и откатил засов.

– Отойдите, Дмитрий Николаевич, – велел Терентьев.

Руднев отступил на шаг, а Анатолий Витальевич отворил тяжелую дверь и, забрав у сторожа фонарь, шагнул в темноту. Вслед за ним вошел Белецкий. Савушкин же, признаться, недолюбливающий подземелья, замешкался на пороге, неуверенно промямлив вслед начальству, что станет сторожить подозреваемого.

Из погреба пахнуло ледяной сыростью и запахом тлена, не таким сильным, как в злополучном сарае или Мочаловском доме, но заметно ощутимым.

– Черт… – ежась пробормотал Дмитрий Николаевич и нетерпеливо крикнул. – Что там?

Терентьев и Белецкий вернулись из погреба. У последнего в руках была какая-то тряпица, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся узорчатой шалью.

– Он хранил их здесь, но сейчас там ничего нет, – мрачно сказал Терентьев и кивнул на шаль. – По свидетельству дворника на няне Агаты был яркий платок. Предъявим для опознания.

Надворный советник надвинулся на сторожа.

– Куда статую повезли, знаешь?

Вконец ошалелый от страха сторож пролепетал:

– В конторе квитанция имеется…

Пока они возвращались в контору, Руднев расспрашивал мужика.

– Вы Степана этого хорошо знаете? Где он живет?

– Так поди и совсем не знаю! Он неделю как при извозе. Заместо Прокопыча. Тот-то вроде как занедужил, ну, и Степана прислал.

– А Прокопыча где найти?

Сторож назвал адрес.

– Кто лед ворованный грузить помогал?

– Степан каких-то босомыг приводил. Разных каждый раз.

– Как выглядит Степан? Старый? Молодой? Приметы какие-нибудь?

Сторож неопределенно дернул плечами.

– Да шут его знает! Так-то вроде и не старик, но борода и волосья седые. Волосья-то у него, что копна, и рожа тоже вся заросшая…

– Цвет глаз? Шрамы?

– Это я, барин, не приметил. Чаво мне его разглядывать-то? Чай не жениться!

– Роста какого?

– Да обычного роста… Как все…

– Как я? Или как он? – Руднев кивнул на Белецкого.

– Леший его поймешь! Сутулый он. Может, как вы, а может, и как он, только согбенный.

Дмитрий Николаевич показал сторожу портрет журналиста.

– Похож? – спросил он.

Сторож замотал нечесаной башкой.

– Не, барин! Я ж вам говорю, Степан косматый, а этот, на картинке-то вашей – плешивый.

Вернувшись в контору, сторож кинулся к потрепанной амбарной книге и, полистав, вынул из нее сложенный вдвое листок.

– Вот она, квитанция-то, – объявил он. – Степан мне велел завтра управляющему передать. Грамоту-то я не очень разумею… Вы уж, господа, сами разберите.

Терентьев забрал у мужика квитанцию и, отнеся ее подальше от глаз, вслух прочел:

– Дата… Так… Адрес извоза: Галерея Бахрушина, улица Малая Ордынка, дом девять… В смысле?.. Вы же, Дмитрий Николаевич, говорили, ее в Александровский театр должны были отвезти?

– Кто заказчик? – спросил Руднев.

Анатолий Витальевич снова взглянул в квитанцию, и брови его взметнулись вверх.

– Что за черт?! – ошарашенно проговорил он. – Заказчик – Д. Н. Руднев.

Большую часть пути до Ордынки они ехали в напряженном молчании, и лишь на самом подъезде к галерее Белецкий сообщил:

– Бахрушинская галерея уже пару недель закрыта. В ней полностью экспозицию обновить должны были, а под это еще и ремонт затеяли. Заказанные полотна пока просили к ним не привозить. Из-за этого, Дмитрий Николаевич, ваш «Сэр Галахад» и «Русалки» до сих пор в скатках томятся.

При последних словах Белецкого Савушкин прыснул неуместным смехом. Он не знал, кто такой сэр Галахад, но скатанных девок с рыбьими хвостами представил себе живо. Терентьев грозно сверкнул на него глазами.

– Что вас так веселит, Савушкин? – сердито поинтересовался он. – Русалки?

Савелий Галактионович почувствовал, что краснеет. Не то чтобы виновато, а скорее досадливо он взглянул на Руднева и извинился:

– Простите, ваше высокородие…

Дмитрий Николаевич посмотрел на младшего делопроизводителя так, будто только что заметил его присутствие.

– Называйте меня по имени и отчеству, – велел он, и его губы недовольно дернулись. – Мне по чину непривычно. Он у меня придворный, – и снова, похоже, напрочь позабыв о существовании Савелия Галактионовича, Руднев спросил Белецкого: – Что же там две недели-то ремонтировать?

– Галерист мне жаловался, что из-за жары мастеровые работу бросили. Якобы красить невозможно. Вот у них там все и завязло, – пояснил Белецкий.

Тут коляска их остановилась у крыльца Бахрушинской галереи. Большие готические окна особняка были плотно занавешены, никакого движения за ними не просматривалось.

– Заперто, – констатировал Терентьев, дернув дверь и настойчиво позвенев кольцом, зажатым в зубах бронзового льва. – Нет там никого, похоже… Савушкин, чего стоите? Живо осмотрите все входы!

– Может, нас сюда нарочно, для отвода глаз отправили? – предположил Белецкий, пытаясь заглянуть в окно, но не найдя в занавесях ни единой щели.

– Нет! – уверенно возразил Руднев, разглядывая мостовую перед воротами. – Ледяное изваяние точно сюда привозили. Видите плотные комья грязи? Здесь не так давно вода капала, пыль намокла, сбилась, потом высохла, а разбить еще не успели. Если ремонт остановлен, откуда бы здесь воде взяться?

Анатолий Витальевич прошелся до черного входа с навесным замком на широкой скобе и снова постучал, а из-за угла бодрой рысью появился Савушкин, с докладом, что все заперто и признаков наличия в здании кого-либо им не обнаружено.

– Нужно управляющего звать, чтобы отпер, – заявил Терентьев. – Дом частный, у меня нет права вламываться в него без видимой причины. Сами понимаете, ссохшаяся грязь – недостаточное основание для несанкционированного визита полиции.

Руднев нетерпеливо отстранил надворного советника, ухватился за скобу и дернул с силой, неожиданной для его по виду хрупкого телосложения. Из-под удерживающего скобу штыря посыпалась известка.

– Пусть галерист мне счет за сломанный замок пришлет, – буркнул он. – А жалобу подаст, так и штраф тоже на мое имя выписывайте.

Он снова дернул скобу, Белецкий пришел ему на помощь, и они на пару в несколько рывков сорвали с двери замок.

Анатолий Витальевич вошел первый.

– Савушкин, городового зовите, – приказал он помощнику. – Не видите, что ли, дверь взломана?

Повторять Савелию Галактионовичу не пришлось. Он не имел никакого желания заходить в галерею, где опасался увидеть очередную жуть.

Руднев, Белецкий и Терентьев через темный коридор и хранилище прошли в экспозиционную анфиладу, заставленную строительными лесами. В здании и впрямь никого не было.

Преодолев три зала, они оказались перед запертой дверь, из-под которой по запыленному паркету расплывалась водяная лужа.

Руднев шумно втянул воздух через стиснутые зубы и повернулся к двери спиной.

Белецкий с Терентьевым вдвоем налегли на дверь, и та с треском поддалась.

– О черт! – прошептал Анатолий Витальевич. – Руднев, вам лучше отсюда уйти.

Пока сыскная группа во главе с Терентьевым обследовала и протоколировала очередной «шедевр», Дмитрий Николаевич опрашивал галерейного управляющего. Тот в срочном порядке был вызван и явился в Бахрушинский особняк уже через четверть часа, так как проживал в Большом Спасоболвановском переулке.

Потрясенный галерист никаким образом пролить свет на происшествия не смог. По его словам, последнюю неделю здание пустовало и было заперто.

– И что же, у вас даже сторожа не было? – поразился Руднев. – А куда вы картины перевезли?

– Да никуда мы их не увозили! И так убытки с этим ремонтом! – чуть не плача, воскликнул в ответ галерист. – Что с ними станется! Они же застрахованы!

Тут он сообразил, с кем говорит, и поспешно пошел на попятную.

– Вы только не подумайте чего, господин Руднев! Мы большую часть полотен вывезли, естественно! К Третьякову, в частности, в хранилище передали… А те, что остались, так мы вот прямо завтра увозить должны были. А так-то они хранятся у нас надежно. И я каждый день лично проверял…

– И сегодня проверяли?

– Как раз сегодня еще не успел, – смутился галерист.

– А вчера?

– Так вот ни вчерась, ни третьего дня… – потупившись пролепетал управляющий. – Я хворал… Колика у меня была…

– Сдается мне, колика ваша не меньше недели длилась, прям с тех самых пор, как мастеровые ушли, – проговорил Руднев и спросил: – Кто мог знать, что галерея пустует?

– Никто! – пылко воскликнул галерист и, покаянно понурив голову, пояснил: – Мы это скрывали, потому как по условиям страховки картины должны быть под охраной. А сторож, подлец, запил и с мастеровыми съехал. А другого-то так сразу и не найдешь, – пораженный внезапной мыслью управляющий вскочил. – Чего же это я?! Картины-то ведь проверить нужно! Вдруг украдено что!

– Потом проверять станете, – осадил его Дмитрий Николаевич и протянул галеристу свой блокнот с портретом журналиста «Копейки». – Знаете этого человека?

– Знаю, – ответил управляющий. – Это репортер… У него псевдоним еще смешной такой… А! Вспомнил!.. Правдолюб Безжалостный!.. Он про нашу галерею писал… Между прочим, очень вашими работами заинтересовался…

– Когда он у вас был?

– Да пожалуй что, недели три назад. Мы как раз закрылись, чтобы свернуть экспозицию перед ремонтом.

– Ключи у вас не пропадали?

– Нет! Что вы! Мы бы замки сменили!

– Вы говорили, что сторож ваш в запой ушел, а ключи его где?

Глаза галериста расширились от ужаса.

– Не знаю… – только и смог выговорить он.

Тут в кабинет управляющего заглянул Белецкий и позвал Дмитрия Николаевича на место преступления.

Третий «шедевр» в целом поразил Савушкина значительно меньше двух предыдущих: во-первых, мертвецов было всего лишь четверо, во-вторых, смрад они источали куда меньший, поскольку были еще мерзлыми, ну а в-третьих, Савелия Галактионовича так занимала его гипотеза, что застила все вокруг и значительно притупляла всякие иные душевные переживания.

Страшная композиция была выложена вдоль свежеоштукатуренной стены, на которой углем были нарисованы контуры облаков, гор и несколько деревьев. К стене был придвинут деревянный ящик, видимо, один из тех, о которых говорил сторож Мачигинской артели. На боковой его стороне красовалась небрежно вырезанная латинская надпись: «Et in Arcadia Ego».

Из-под ящика текла вода, а внутри – среди мешковины и соломы, находилась подтаявшая ледяная глыба, в которой при должной доле фантазии можно было признать человеческую фигуру. Еще один похожий ящик стоял у противоположной стены.

Мертвецы лежали подле ящика с надписью: два молодых человека, мужчина средних лет и женщина.

На обнаженные мужские трупы были накинуты какие-то тряпки, очевидно, призванные изображать что-то вроде хитонов. В руки покойникам были вложены палки вроде пастушьих посохов. У юношей на головах возлежали венки из пожухлой травы.

Женское тело выглядело убранным значительно тщательнее. Оно было художественно укутано в шелковистые ткани желтого и голубого цвета, ниспадающие живописными складками. Волосы несчастной были заплетены в косы и собраны в высокую прическу, повязанную белым газовым платком. Босые ноги убитой оплетали золотистые ленты, создавая видимость сандалий.

Вся эта композиция, несмотря на свою чудовищность, по сути, выглядела едва ли не идиллически, но ее умиротворенность ломала картина, выставленная поверх ящика с латинским изречением. Художество это было, по мнению Савушкина, исключительно срамным и, видимо, этой своей непристойностью упорно притягивало его взгляд, заставляя при этом краснеть и прятать глаза.

На полотне была изображена женщина такой невероятной красоты, какой Савелию Галактионовичу не то что не доводилось встречать, но даже и видеть в самом сладком сне. Дама сея не имела на себе никакой одежды, и в грациозной ее позе было что-то такое, от чего в животе у Савушкина становилось жарко. Но даже не это откровенное сладострастие волшебного женского образа потрясло нравственные устои Савелия Галактионовича, а то, что он понял, когда наконец ослабела его сосредоточенность на изображенных телесных формах и он смог уловить сам сюжет картины. Помимо нагой дамы, на полотне присутствовала яблоня и змей, из чего младший делопроизводитель однозначно заключил, что сие есть не что иное, как кощунственная фантазия на тему библейского сюжета, а развратно прекрасная женщина – это сама праматерь человечества.

Савелий Галактионович видел, что Анатолия Витальевича, доктора Дягелева и помощника консультанта картина тоже нервировала. Эти трое также время от времени бросали на нее взгляды, правда, не стыдливые, как Савушкин, а хмурые, и даже мрачно переглядывались после этого.

Младшему делопроизводителю было ужасно интересно, как на эдакую бесстыжую мазню среагирует консультант, и оказалось, что вопрос этот волновал не его одного. Филипп Иванович, окончив свой осмотр и повелев грузить тела в перевозку, против обыкновения не пошел вслед за ними, а очередной раз посмотрел на картину и буркнул в своей ворчливой манере.

– Я, пожалуй, подожду Руднева.

Анатолий Витальевич кивнул ему в ответ.

Тем временем Белецкий пошел за Дмитрием Николаевичем.

Консультант вошел в зал, скользнул по нему своим обыкновенно рассеянным взглядом и, увидев картину, остолбенел. Эмоции, отразившиеся на его лице, по мнению Савушкина, были какие-то совсем не подходящие к ситуации. Савелий Галактионович считал себе хорошим физиономистом, однако на этот раз в таланте своем усомнился, поскольку даже для экстравагантного консультанта было странным испытать при виде нарисованной порочной женщины смесь гнева и страха.

– Дмитрий Николаевич, может, она ему просто понравилась, – тихо произнес Белецкий, положив Рудневу руку на плечо.

Савушкин растерялся, догадавшись, что его подводит не физиогномика, а общее непонимание происходящего.

Анатолий Витальевич тоже подошел к консультанту.

– Дмитрий Николаевич, Белецкий прав, – сказал он как-то уж очень мягко. – Отчего бы ему просто не прийти от этой картины в восторг. Мне она, например, тоже очень нравится. Вы знаете, я слабо разбираюсь в живописи, но, по моему мнению, это одна из ваших лучших работ.

У Савелия Галактионовича от изумления брови поползли вверх, а челюсть отвисла. Хотя он и слышал, что Руднев вроде как художник, но даже и помыслить себе не мог, что этот лощеный господин, проживающий в особняке на Пречистенке и имеющий чин пятого класса, да еще и придворный, может позволить себе рисовать эдакое бесстыдство. Но что еще более потрясло Савушкина, так это высказанная надворным советником оценка такого, с позволения сказать, творчества. Впрочем, это Савелий Галактионович тут же объяснил для себя несомненной корректностью Анатолия Витальевича и его дружеским расположением к консультанту.

Руднев тем временем оправился от потрясения и подошел к картине.

– Это какое-то послание для меня, – глухо сказал он, – но я не понимаю…

Он с трудом оторвал взгляд от своего творения и огляделся.

– «Аркадские пастухи», как я и предполагал? – спросил он уже сдержанно и деловито.

– Однозначно, – подтвердил Белецкий.

– Что трупы?

– Два тела – молодые мужчины – из морга, – отчитался Дягелев. – Женщина и мужчина средних лет задушены. Женщина похожа на актрису с фотографии. Естественно, требуется опознание, но думаю, это она. Если вас это успокоит, Дмитрий Николаевич, смерть их произошла более суток назад, так что даже если бы вы вчера сразу догадались про жертву, спасти бы вам ее не удалось. Точнее по времени убийства пока не скажу. Их хранили в холоде и вынули оттуда не так давно. Трупы не до конца оттаяли… Тело актрисы аккуратно убрано. Тело убитого мужчины тоже обмыто, но особо им не занимались. Его развитая мускулатура и мозоли на руках свидетельствуют о том, что на жизнь он зарабатывал тяжелым физическим трудом.

– Интересно, кто он? – спросил Белецкий.

– Я думаю, это Прокопыч, которого сторож поминал, – ответил Руднев. – Убийца убирает свидетелей. Помните, проститутку на первом месте убийства? Вы, Анатолий Витальевич, еще сказали, что она при извозчиках работала и к клиентам подсаживалась. Вероятно, эта несчастная подсела к убийце, когда он намеревался опоить извозчика и похитить коляску.

Дмитрий Николаевич снова подошел к картине и принялся разглядывать ее так, словно впервые видел.

– Что?.. Что он хочет мне сказать? – иступленно пробормотал Руднев.

Терентьев заглянул ему через плечо и неожиданно высказался.

– А змей здесь совсем другой.

– В каком смысле «другой»? – живо переспросил Дмитрий Николаевич.

– Ну, я так понимаю, тот карандашный рисунок, что у Филиппа Ивановича в кабинете висит, он же с этой картины нарисован? Так вот там змей совсем другой, – пояснил свою мысль надворный советник, – на вас, Филипп Иванович, чрезвычайно похож.

Дягелев фыркнул.

– Это у нашего Дмитрия Николаевича такое чувство юмора замечательное, – проворчал доктор. – Он мне тот рисунок на юбилей подарил. Сказал, что я такой же мудрый, как змей, и наделил лукавого моими чертами. Я потом еще…

– Так, может, он и намекает на морг? – перебил Руднев почтенного эскулапа. – На судебный морг!

– Дмитрий Николаевич, это невозможно! – возразил Белецкий. – Откуда ему знать про тот рисунок?

– А откуда он знает все остальное? Едемте! Если я ошибаюсь, мы ничего не потеряем! Других идей у меня нет. И у вас, как я понимаю, тоже.