Руднев застал Золотцева в его кабинете. Фамильяр витиевато выводил что-то на дорогом листе почтовой бумаги, а перед ним лежала кипа запечатанных конвертов.

– Приходится писать про отмену сеансов, – объяснил он и посетовал: – Наши постоянные посетители будут крайне огорчены!

Дмитрий Николаевич невольно задался вопросом, много ли среди постоянных посетителей тех, с кем оракул состоял в особых отношениях, подкрепленных звоном презренного металла.

– Вынужден вас отвлечь, Иннокентий Федорович, – без особых церемоний заявил он. – У меня появилось к вам еще два вопроса. Во-первых, кто в доме имеет доступ к тому вину, что испанский гранд присылает?

Золотцев отложил перо и задумался, сделавшись похожим на примерного гимназиста.

– В принципе, все имеют, – ответил он.

– Хотите сказать, что бесценное вино любой вороватый лакей стянуть может?

– Слуги у господина Миндовского вышколенные, – запротестовал фамильяр и добавил: – Кроме того, эти бутылки лежат отдельно и все наперечет. Я точно знаю, сколько их должно быть.

– А вы когда последний раз их пересчитывали?

– Вчера, когда брал одну. Оставалось аккурат девять штук.

– А после этого проверяли?

– Нет, я не видел в этом необходимости, – Иннокентий Федорович заволновался. – Вы думаете, кто-то еще и вино украл?

– Я другое думаю, – уклончиво ответил Руднев и спросил: – Мы можем сейчас пойти и проверить, все ли девять бутылок на месте?

Они спустились в погреб, и Золотцев отвел Дмитрия Николаевича к отдельно стоящему винному стеллажу.

– Вот! – радостно сказал он. – Все бутылки наличествуют!

Дмитрий Николаевич забрал у фамильяра лампу, внимательно осмотрел торчащие из соломы горлышки, вынул одну из бутылок и показал Золотцеву. Сургуча на пробке не было. Руднев встряхнул бутылку и стало очевидно, что она неполная.

– Это кто же посмел?! – задохнулся от возмущения Иннокентий Федорович. – Какой негодяй позволил себе раскупорить бутылку из коллекции ее яснословия?!

– Боюсь, что раскупорили ее вы, – отозвался Руднев.

– Да как вы могли подумать! – даже в полумраке подвала было видно, что щеки фамильяра пошли пунцовыми пятнами.

– Я не обвиняю вас ни в чем постыдном, – поспешил успокоить Золотцева Дмитрий Николаевич. – Подождите, и я все объясню. Только ответьте. Вчера, когда вы подавали бутылку, вы сразу принесли ее на стол и открыли?

– Нет, – голос фамильяра все еще дребезжал от праведного гнева. – Я принес бутылку из погреба, поставил на стол, а открыл ее уже тогда, когда пришли их яснословие.

– То есть распечатанная бутылка без надзора не оставалась?

– Говорю же вам, нет! Там и их яснословие были и… – Золотцев запнулся, – и Галатея.

– Хм… – Руднев еще раз придирчиво осмотрел бутылку и неожиданно спросил. – У вас есть увеличительное стекло?

Они вернулись в кабинет фамильяра. Дмитрий Николаевич вынул пробку и рассмотрел под лупой.

– Вот, – сказал он, подсовывая увеличительное стекло под нос Иннокентию Федоровичу и демонстрируя сначала верхнюю, а потом нижнюю поверхность пробки. – Видите эти две точки? Это след от иглы.

– Господи! И что это значит?!

– Это значит, что мое предположение о подмене бутылок верно. Видите ли, в бокале мадмуазель Флоры был барбитал, а в той бутылке, что я вчера забрал, снотворного не было. Это могло произойти лишь в том случае, если она пила вино из одной бутылки, а потом на столе оказалась другая. Оставались лишь два вопроса: куда делась первая бутылка и как барбитал попал в вино? Ответ на первый мы с вами обнаружили в винном погребе: первую бутылку спрятали среди остальных. А этот след от прокола – ответ на второй. Кто-то растворил барбитал в другом вине или в водке и ввел его через пробку при помощи шприца.

– И кто же этот злодей?!

– Тот, кто мог оказаться в зале один, пока там стояла нераспечатанная бутылка. Например, ваша Галатея.

– Она точно не могла этого сделать! – пылко возразил фамильяр.

– Почему вы так уверены?

Золотцев замялся и, краснея, ответил:

– Вы сказали, что снотворное ввели шприцем… А ей его прятать было негде… Она же, excusez-moi (фр. извините), голая была… Да и потом, я ее практически прямо перед появлением ее яснословия привел, у нее и времени-то не было.

– А кто-то другой мог войти? Долго бутылка без надзора была?

– Да с четверть часа, и войти мог кто угодно… А зачем бутылку обратно в погреб отнесли?

Дмитрий Николаевич пожал плечами.

– Видимо, там злоумышленнику ее было проще всего спрятать.

– Значит, их яснословие кто-то из своих отравить пытался, – упавшим голосом заключил фамильяр.

– Это наиболее вероятная версия, – сухо подтвердил Дмитрий Николаевич и перевел разговор. – Иннокентий Федорович, некоторое время назад о мадмуазель Флоре писали статью. Журналист к ней приходил беседовать. Я хочу знать, кто он.

– Да-да! Было такое! – засуетился Золотцев и принялся перебирать визитки на копье бронзового гоплита. – У меня его карточка сохранилась, но я думаю, на ней его псевдоним. Вот, держите!

Фамильяр протянул Рудневу замызганный мятый бумажный прямоугольник с потрепанными краями, очевидно, долго томившийся в чьем-то кармане в тесном соседстве с множеством других предметов. На карточке значилось: «Правдолюб Безжалостный. Репортер».

– Да уж, – согласился Дмитрий Николаевич. – Маловероятно, что кого-то окрестили Правдолюбом, даже если он и уродился с фамилией Безжалостный. Вы знаете, как с ним связаться?

– Понятия не имею! Он лишь сказал, что пишет по заданию «Московской Копейки», – Иннокентий Федорович порылся в залежах на своем столе, извлек на божий свет газету и показал Дмитрию Николаевичу статью. – Очень недурно получилось! – отрекомендовал он.

Руднев пробежал текст глазами и не нашел в нем ничего выдающегося ни в хорошую, ни в плохую сторону.

– Скажите, Иннокентий Федорович, а вы его лицо запомнили? – спросил он, получив разрешение забрать газету с собой.

– Думаю, да. У меня отличная память на лица, – похвастался фамильяр.

– Тогда помогите мне составить его потрет.

Закончив с портретом, Руднев оставил Золотцева и, уже выходя из особняка, столкнулся с Калисто.

Служанка испугано шарахнулась и попыталась прошмыгнуть мимо Дмитрия Николаевича, но он остановил ее просьбой ответить на несколько вопросов.

– Как давно вы служите при мадмуазель Флоре? – спросил он.

Калисто потупилась, а после неохотно ответила.

– С тех пор, как она начала прорицать.

– Она говорила, что дар проснулся у нее в пятнадцать лет. Вы с тех пор при ней?

Горничная подняла на Дмитрия Николаевича глаза и с необъяснимым для него вызовом ответила:

– Да, мы с детства вместе.

– Очевидно, вы очень преданы своей госпоже? – озадаченный ее реакцией Руднев решил еще немного развить тему.

– Безусловно! – яростно ответила женщина. – У вас есть еще вопросы, сударь? У меня много дел!

– Тем не менее я вынужден вас еще немного задержать. Скажите, где вы были вчера во время сеанса и после него до того момента, как под видом госпожи отправились заманивать меня к церкви?

– Я разбирала гардероб мадам. Те вещи, что она брала с собой в Мураново.

– Вы заходили в зал, где мадмуазель Флора ужинала после сеанса?

– Да, я приносила дополнительные подушки для ложа. В прошлый раз мадам была недовольна тем, что подушки слишком низкие.

– Еще вопрос. Вы видели кого-нибудь в церковном дворе?

– Нет, – ответ прозвучал уверенно и спокойно.

– Даже мельком?

– Я никого не видела, сударь.

– Но ведь кто-то подал вам знак свистом?

– Я слышала свист, это был сигнал. Но я никого не видела.

Когда Руднев вернулся домой, там уже был Белецкий. Из редакции он привез стопку газет с материалами, подписанными Правдолюбом Безжалостным. В основном это были сплетни и скандалы о знаменитостях московского полусвета.

– Собственно, это все, что мне удалось узнать, – заявил он. – Господин Безжалостный – журналист внештатный. В редакции он ни разу не появлялся, статьи свои посылал почтой. За гонорарами тоже не являлся, ему направляли чеки до востребования.

– В редакции как-то объясняют такую эксцентричную таинственность?

– Говорят, либо цену себе набивал, либо – запойный… Думаю, нужно эту ниточку Анатолию Витальевичу передавать. Нам журналиста этого без настоящего имени и адреса не найти. Его ведь может и в принципе не существовать. Например, придумал для себя какой-нибудь младший из младших редакторов вторую личину и строчит себе статейки. Кабы в редакции знали, кто автор, платили бы за них гроши, а так гонорары вполне себе.

– Интересная мысль, – усмехнулся Дмитрий Николаевич и показал Белецкому нарисованный со слов Золотцева портрет. – Такого среди младших редакторов не видел? Он про пифию статью писал.

Белецкий ответил отрицательно.

– Нужно будет в театре показать, – заметил он, – если этот же человек и там был, совпадение подозрительное. Как думаете, может, воспользоваться приглашением на премьеру?

Белецкий протянул Дмитрию Николаевичу программку с росчерком Толбухина.

Руднев фыркнул, его вкусы в драматургии были крайне консервативны.

– Нечего нам ждать до вечера, – заявил он. – Поедем сейчас.

– Это будет неприлично, дважды приехать, а на спектакль не пойти, – заметил Белецкий.

Щепетильность его, как отлично было известно Дмитрию Николаевичу, объяснялась не только хорошими манерами, но и значительным интересом к новаторскому театральному искусству.

– Белецкий, не поеду я на этот дивертисмент, – уперся Руднев. – Но я абсолютно не против, если ты съездишь без меня. А еще лучше, на пару со своей предприимчивой вдовой. В приглашении же значатся две персоны?

Дмитрий Николаевич раскрыл программку, чтобы убедиться насчет количества приглашенных, и внезапно замер. Взгляд его сделался рассеянным и отстраненным.

– Белецкий, у нас есть клавир «Пиковой дамы»?

– Есть, – уверенно ответил Белецкий, который ко всему прочему был хранителем обширной и ценной библиотеки семьи Рудневых.

– Мне нужна ария Полины. Найди мне ее, срочно!

Спустя несколько минут Дмитрий Николаевич торопливо листал ноты.

– Как же я сразу-то не вспомнил! – воскликнул он и зачитал:

Подруги милые, подруги милые,

В беспечности игривой,

Под плясовой напев вы резвитесь в лугах.

И я, как вы, жила в Аркадии счастливой…10

Лицо Руднева сделалось жестким.

– Белецкий, едем немедленно в театр. Если я правильно понял его подсказку, одной из актрис грозит смертельная опасность.

В Александровском летнем театре творилось безумие. Продюсер, режиссер и группа актеров галдели и суетились. Растерянность и отчаяние буквально витали в воздухе. Единственный, кто во всем этом бедламе сохранял невозмутимое спокойствие, был городовой, которого Руднев попросил прислать к театру, когда пытался вызвонить и предупредить Терентьева. Чиновника особых поручений в конторе не оказалось, и дежурный обещался в кратчайший срок найти Анатолия Витальевича и передать ему сообщения Руднева.

– Господа, если вы пришли снова задавать вопросы про трагедию в Мочаловском доме, то вы совсем не вовремя! – накинулся на Руднева Версальский.

Режиссер был в крайней степени нервного возбуждения, того гляди готового перерасти в истерику. Лицо его дергалось, руки, в которых он зачем-то тискал сценарий, дрожали.

– Альберт Романович, – резко и властно потребовал Руднев. – Мне нужно видеть госпожу Элеонору Янтарную, которая исполняет у вас арию Полины.

– Вы издеваетесь?! – взвыл Версальский и схватился за голову.

– Где она? – упорствовал Дмитрий Николаевич.

– Мы бы тоже хотели это знать! – взревел подскочивший к Рудневу импресарио.

Состояние Сергей Александрович выглядело еще более удручающим, чем у его театрального соратника. Вены на одутловатой шее Толбухина вздулись, по багровому лицу градом катил пот. Казалось, что его прямо сейчас хватит апоплексический удар.

– Что произошло? – спросил Руднев, у которого уже сосало под ложечкой от мучительного предчувствия, что они опоздали.

– Произошла катастрофа! – возопил Альберт Романович. – Истинная катастрофа! Мой спектакль! Мой гениальный спектакль! Премьера! Она сорвана! Я уничтожен!

– Замолчите! – рявкнул Дмитрий Николаевич. – Боюсь, произошла куда большая катастрофа!

– Возможно, случилось убийство! – ровно и бесстрастно произнес Белецкий.

Актеры и их предводители, потрясенные этим сообщением, а еще пуще спокойным тоном, которым оно было объявлено, замерли и онемели.

– Теперь продолжайте, Дмитрий Николаевич, – добившись тишины, Белецкий привычно уступил Рудневу главную роль.

– Сергей Александрович, – Руднев обратился к Толбухину, так как тот, невзирая ни на что, производил впечатление наиболее вменяемого среди всей взбаламученной театральной братии, – что у вас произошло? Где госпожа Янтарная?

– Она не явилась, и мы не можем ее найти… – упавшим голосом ответил импресарио, а после едва не шепотом переспросил: – Что вы сказали про убийство, господа?

– Эта истеричная дура сорвала мою премьеру! – выкрикнул Версальский, которому творческая трагедия настолько застила все, что сообщение про убийство, потрясшее его в первый момент, как и всех остальных, теперь уже полностью забылось.

– Заткнись, Альберт! – взревел импресарио. – Пропади она пропадом, твоя премьера! И ты вместе с ней!

– Господа! – снова повысил голос Дмитрий Николаевич. – Прекратите препирательства и отвечайте на мои вопросы! Как давно она пропала? Где она живет? Кто и когда видел ее в последний раз?

Из толпы актеров выступила пожилая дородная актриса в кружевном пеньюаре и старомодном чепце, по всей видимости, исполняющая роль графини.

– Эллочка со мной в одной комнате квартировалась. Так еще позапрошлым вечером она, душенька, упорхнула не иначе как к поклоннику и больше не приходила.

– Труппа проживала в гостевом доме Потапова на Донском проезде, – пояснил Сергей Александрович.

– Я так думаю, сударь, она с кавалером сбежала, – заговорщицки закончила свою мысль «графиня».

– Ой-таки и прямо с кавалером! – взвизгнула еще одна актриса, ангельская внешность которой неприятно контрастировала с хабальным выражением лица. – Кому эта курва нужна?! Она просто спектакль решила сорвать, стерва такая! Потому как с самого начала от зависти пухла, что я играю Лизу, а она только Полину. Да и Полину-то этой бездарности дали из жалости!

– Вещи Элеонора с собой взяла? – спросил Руднев, уж более и не пытаясь пресекать артистические перепалки.

– Нет, – важно ответствовала «графиня», преисполненная гордости от осознания свой внезапной значимости. – А чего ей их брать-то?! На что ей штопанные панталоны, когда поклонник ее человек при деньгах…

– Вы этого поклонника видели? – уточнил Дмитрий Николаевич.

Вульгарная «Лиза» грубо расхохоталась, и Толбухин сердито на нее цыкнул.

– Видеть не видела, – призналась «графиня», – но он ей такие букеты слал… Сразу видно, человек с обхождением! Вот, помню, в 1867 у меня тоже был…

– Сударыня, – перебил Руднев, – когда именно ушла госпожа Янтарная?

– Так незадолго до грозы. Я ей еще, душеньке, сказала: «Эллочка, – говорю, – ты непременно под дождь попадешь!» А она рассмеялась только весело так и говорит: «Я, Клариса Леопольдовна, по улицам гулять не стану. У меня совсем другие планы намечаются!» – Клариса Леопольдовна вдруг опомнилась и прикрыла рот рукой. – Батюшки святы! – воскликнула она. – Да неужто же этот кавалер душегубом оказался! Вы что же, господа, из полиции? Вы Эллочку нашли?!

– Нет, пока не нашли, – возразил Руднев и обратился ко всей труппе: – Господа, кто-нибудь из вас имеет хоть какое-то предположение, где может находиться госпожа Янтарная? Возможно, с кем-то из вас она откровенничала? Подумайте, господа, это очень важно.

Ответа не последовало.

Дмитрий Николаевич продемонстрировал составленный со слов Золотцева портрет журналиста.

– Вы знаете этого человека? – спросил он.

Актеры закивали.

– Это репортер «Копейки», который про нас писал, – подтвердил импресарио. – Он что, как-то связан с исчезновением Эллочки?

Руднев отвечать не стал, а спросил, нет ли возможности получить фотографию пропавшей актрисы. Один из актеров принес из гримерки групповую фотографию, указал на ней Элеонору Янтарную и отдал фотографию Дмитрию Николаевичу.

– Это все ужасно! Ужасно! – заупокойным голосом провыл Версальский, который все это время, сгорбившись в скорбной позе, сидел в зрительском кресле. – Наверное, нужно вывесить объявление об отмене спектакля?.. Сергей Александрович, друг мой, позаботьтесь, сделайте милость! Я не в состоянии!

– Альберт, не раскисай! – Толбухин встряхнул режиссера за плечо и обратился к Рудневу с Белецким. – Господа, почему вы решили, что с Эллочкой что-то случилось? Может, она и впрямь унеслась на крыльях любви?

– Вынужден вас расстроить, – мрачно ответил Дмитрий Николаевич. – Думаю, вам стоит отменить спектакль. Но не расходитесь. Скоро сюда прибудет чиновник сыскной полиции, вам всем придется дать показания.

– Все равно! – не желал сдаваться Сергей Александрович. – Друг Альберт! Господа актеры! Мы служим великой Мельпомене! Наши зрители ждут от нас чуда, и наш священный долг явить его им!.. Тем более, что денег за билеты нам не вернуть!.. Мы сможем сыграть и без Эллочки! А коли с ней и впрямь случилось непоправимое, мы будем играть в память о ней! Скрепя сердца! Сдерживая слезы!.. Мы исключим арию и немого поправим текст! Дамы, вы же сможете импровизировать?! Премьера состоится!

– А как же сцена со статуей? – жалобно простонал Версальский. – Ее мы тоже исключим? В ней же была вся соль! Я ее так гениально продумал!

– Да черт с ней, с бабой твоей ледяной, Альберт! – Толбухин был крайне раздосадован, что режиссер своим нытьем прервал его пылкую и возвышенную речь. – У Пушкина и без статуи сюжетец сложился. Чем мы-то хуже?!.. А деньги с этих мошенников я стрясу, ей же богу! Да еще и штраф затребую.

– Подождите! – перебил его Дмитрий Николаевич, в голове которого внезапно появилась абсолютно сумасшедшая мысль. – Вы говорите про ледяную скульптуру?

– Ну да! – ответил Сергей Александрович. – Представляете, у нас еще и с этой статуей афронт вышел! Пять рублей уплатили за нее, а нам ее так и не привезли…

– Откуда ее вам должны были привезти? – вмешался Белецкий, догадавшийся о предположении Руднева.

– Из ледника Мачигинской артели, что на Крымском Валу, – ответил импресарио. – Там кабаны11 самые большие. Так скульптор Виноградов сказал, который ледяную графиню для нас вырезал.

– Адрес Виноградова? – Белецкий сунул Толбухину записную книжку, и когда тот растерянно, но послушно написал, поспешил за Дмитрием Николаевичем, который уже стремительно возвращался к оставленному на подъездной аллее экипажу.