Александровский Летний театр располагался в глубине Нескучного сада, немного в стороне от основных аллей, дабы ничто не отвлекало зрителей от происходившего на сцене действа, будь то комедия или трагедия.

То, что творилось в театре в тот момент, когда туда прибыл чиновник особых поручений московского сыска со своими спутниками, до трагедии не дотягивало, но уж точно представляло собой драму, главными действующими лицами которой был импресарио благотворительного театра Сергей Александрович Толбухин и режиссер Альберт Романович Версальский. На вторых ролях были костюмер и осветитель, а в качестве статистов выступали мастеровые, устанавливающие декорации.

Импресарио, обрюзгший крупный мужчина, в ярко-лиловом пиджаке, узких полосатых брюках и при галстуке канареечного цвета, величественно восседал на ящике с реквизитом и лениво обмахивался широкополой соломенной шляпой. Над ним стоял режиссер, высокий, долговязый, с тусклым кислым лицом, одетый в чрезвычайно строгий черный костюм, делавший его похожим более на гробовщика, чем на руководителя театра.

– Сергей Александрович, это недопустимо! Это преступно! Вы слышите меня?.. Я говорю, что ваша безалаберность преступна! – возмущенно шипел Альберт Романович. – До спектакля меньше двенадцати часов, а у вас тут конь не валялся.

– Ох, Алберт! Альберт! Теперь вам, старина, еще и коня подавай! – с вальяжной улыбкой отвечал Толбухин. – Мало вам того, что третьего дня мне пришлось перевернуть всю Первопрестольную в поисках говорящего зеленого попугая. Ну вот скажите мне, маэстро, где у Пушкина про попугая сказано, а?

Сергей Александрович говорил с каким-то нарочитым гнусавым акцентом, про который время от времени забывал, переходя на чистую русскую речь с окающим рязанским выговором.

– Не уходите от темы! – потребовал Версальский. – Тем более, что я не обязан объяснять вам свой режиссерский замысел! А вот от вас, любезнейший, я требую отчета, почему костюмы перевозились не в сундуках? Вы только посмотрите, в каком они виде! Désastre! (фр. Катастрофа!) Их же от пыли не отчистить!

– Да полно тебе, друг мой Альберт! – отмахнулся импресарио. – Этого не будет видно в свете ламп!

– Конечно, не будет! – язвительно поддержал режиссер. – Потому что лампы не станут гореть без масла, о котором вы тоже не позаботились!

– Ну что вы опять начинаете! – поморщился Толбухин. – Мы это уже обсуждали, и вы согласились, что со свечами будет гораздо атмосфернее. А свечей у нас в избытке.

– Ясное дело, я согласился! – Альберт Романович сделал вялое движение руками, очевидно, означавшее, что он ими всплеснул. – Что мне еще оставалось делать?!

– Вы согласились!..

– Я смирился! Но вот с чем я совсем не готов мириться, Сергей Александрович, так это с отсутствием декораций! – на последнем слове шипящий голос режиссера внезапно взвился визгливой нотой, и его собеседник дернулся от неожиданности.

– Тьфу на вас, господин Версальский! – досадливо произнес он. – Вы как зубная боль! Спасения от вас никакого нет! Что вы бьете истерику? Вон же, ставят ваши декорации! Чем вы недовольны?

В этом месте препирательство театральных светил было прервано появлением двух чиновников сыскного управления в сопровождении консультанта и его напарника.

Терентьев представил всех и обозначил цель их визита, ограничив описание происшествия в Мочаловском доме убийством блаженного нищего.

– Это все, безусловно, ужасно, – бесцветно ответил Версальский, нетерпеливо посматривая на сцену, где мастеровые без особого запала возились с декорациями. – Но, право, господин надворный советник, я не понимаю, чем мы тут можем помочь? Никого из нашей труппы не было в Москве уже три недели.

– А кто все это время присматривал за вашей штаб-квартирой? – уточнил Терентьев.

– Никто, – режиссер недоуменно поднял брови. – Зачем бы это было нужно? Ничего, кроме старых декораций и костюмов, там не было. Да и само здание на храмовой территории расположено, там обычно тихо и немноголюдно.

– То, что дом три недели пустует, кто мог знать? – продолжал расспрашивать Анатолий Витальевич.

– Да кто угодно! Об этом в газетах писали, – квелое выражение лица Альберта Романовича постепенно приобретало оттенок нетерпения и раздражения. – Господа, мы, правда, вряд ли можем быть полезны для вашего разбирательства. Вы только напрасно тратите свое время, да и наше, признаться, тоже. У нас вечером спектакль, и до его начала еще непочатый край работы!

На всем протяжении этого разговора импресарио хранил безразличное молчание и буравил Руднева лениво-нагловатым взглядом. Внезапно он хлопнул себя по колену и, тыкнув в сторону Дмитрия Николаевича толстым волосатым пальцем, возбужденно воскликнул:

– Я вас знаю! Вы тот самый Руднев! Ведь так?

– Простите, сударь, но я не имею понятия, какого Руднева вы имеете в виду, – неприязненно отозвался Дмитрий Николаевич.

– Художника, разумеется! – Сергей Александрович нахлобучил на голову шляпу, вскочил и протянул Рудневу руку.

Дмитрий Николаевич сдержанно пожал медвежью лапу господина Толбухина, а импресарио тем временем продолжал гнусавить.

– Я давно хотел встретиться с вами и предложить вам одно дельце, – Сергей Александрович азартно потер руки. – Мы с Версальским, видите ли, задумали поставить пьесу по произведениям Адама де Ла-Аля6. Этакая современная фантазия на тему идиллических пасторалей тринадцатого века. Очень свежо! Публика будет рыдать от восторга! А то весь этот мхатовский реализм всем уж оскомину набил! Вон, даже зануда-Версальский со мной согласен. Правда, друг-Альберт?.. Короче, идея восхитительная, но в ней крайне важен антураж! Ваш стиль – то, что нужно! Как вы смотрите на то, чтобы нарисовать декорации?

– Никак не смотрю, – попытался остудить пыл импресарио Руднев. – Боюсь, я слишком занят и не смогу выделить время на ваш заказ.

Однако остановить несущегося на всех парах к своей мечте Сергея Александровича оказалось совсем непросто.

– Да подождите вы отказываться! Вы не до конца уловили идею! Пойдемте, я покажу вам, что мы для «Пиковой дамы» придумали. Ну, умоляю! Буквально на минутку!

Руднев взглянул на Терентьева.

– Анатолий Витальевич, вы не против, если я отдельно переговорю с господином Толбухиным, пока вы беседуете с господином Версальским? – спросил он.

– Не против, – ответил надворный советник, к тому моменту уже практически уверенный в том, что здесь им мало что удастся выяснить полезного. – Я задам еще несколько вопросов, а после, как договаривались, поеду снимать показания с нашей ряженой. Вы, Дмитрий Николаевич, действуйте по своему плану. Когда будут новости, телефонируйте в контору.

Сергей Александрович повел Руднева и Белецкого за кулисы, где при появлении импресарио работы по установке декораций несколько оживились.

У Толбухина с Версальским и впрямь оказался свой собственный весьма оригинальный взгляд на Пушкина. Судя по пылкому рассказу Сергея Александровича, они «превратили повесть в яркую мистическую историю и дерзко развили любовную линию». Что все это значило, понять было сложно, как, впрочем, и сложно было даже предположить, почему декорации оказались нарисованными в древнеегипетском стиле, и зачем в пьесе появились говорящий попугай, беспрерывно долдонящий: «Тройка! Семерка! Туз!», злобный карлик, олицетворяющий не то Сатану, не то дух Филиппа Пинеля7, нашептывающий не только Герману, но и всем остальным персонажам всякие нехорошие мысли, а также ледяная статуя графини, которая должна была в конце всего этого безумия явиться и покарать убийцу, как статуя командора в «Каменном госте».

– Мы вообще решили выйти за рамки одного произведения, – вдохновенно вещал Толбухин. – У нас просматриваются аллюзии на «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», даже на «Сказку о рыбаке и рыбке». А еще мы включили в постановку несколько арий из Чайковского!.. Вы же придете посмотреть, господа?.. Обязательно приходите! Обязательно! А после спектакля мы еще раз переговорим о декорациях к де Ла-Алю… Признайтесь, Дмитрий Николаевич, мне же удалось вас заинтриговать? – напирал импресарио.

– Пожалуй, – согласился Руднев и с небрежной доверительностью сообщил: – В последнее время мне вообще часто приходится сталкиваться с интригующими вещами. Например, недавно я побывал на сеансе последней дельфийской пифии мадмуазель Флоры. Вы, наверное, слышали о ней?

– Слышал, – охотно подтвердил Сергей Александрович. – Но на представлениях ее не бывал. Я, господа, видите ли, уж с четверть века, так сказать, дышу воздухом кулис и отлично знаю, как оно делается-то. Чудеса, в смысле, всякие. Я, любезные мои, имея на расходы рублей десять-пятнадцать и времени с неделю, хоть и пещеру огненную с тремя отроками8 в самом что ни на есть натуральном виде мог бы для вас поставить.

– А для какого спектакля вы про пифию выясняли? – поинтересовался Дмитрий Николаевич.

– Да я и не выяснял ничего, – возразил Толбухин. – Хотя мысль интересная, надо покумекать… Я про эту вашу предсказательницу от журналиста «Московской Копейки» узнал. Он про наш театр писал, как раз про наши гастроли и про «Пиковую даму». Оно ж ведь про наш театр многие пишут, да только все больше про духовное возрождение гениальных алкашей, а про сценическое новаторство – редко.

Сергей Александрович обижено надул плохо выбритые сизые щеки.

– И что это за журналист? И почему он вдруг про мадмуазель Флору разговор завел? – спросил Руднев.

– А черт его знает, что за журналист. Не помню я его имени. А про пифию он хвастал, что, дескать, такую статью о ней сделал, что в редакции ему полчервонца заплатили. Врал, конечно, шельмец… Кто за его муру столько отвалит?.. Так вы придете вечером на спектакль?

– Мы постараемся, – уклончиво ответил Белецкий.

Сергей Александрович сунул ему в руки программку, на которой подписал: «Пригл. на 2 перс. Толбухин С. А.».

– В этом бедламе контрамарки не найду, – пояснил он. – Покажете это, вас пропустят, а я для вас места в первом ряду оставлю… Так что непременно приходите! А не придете, господин Руднев, я от вас все равно не отстану, пока насчет декораций не сговоримся!

Из Нескучного сада Руднев поехал к мадмуазель Флоре, а Белецкого отправил в редакцию «Московской Копейки» выяснять про упомянутого Толбухиным журналиста.

Пифия приняла Дмитрия Николаевича холодно и неприветливо.

– Я согласилась встретиться с вами, сударь, только потому, что намерена сказать вам, что вы в моем доме гость нежеланный, – заявила она, сердито сверкая глазами.

В этот раз разговор их происходил в небольшой гостиной с приспущенными шторами и завешенными черным газом зеркалами. На Флоре было строгое платье из черного крепа, украшенного ниткой черного жемчуга, которую женщина нервно теребила в руке.

– Что же такого случилось с нашей последней встречи, что сделало меня персоной нон грата? – спросил Руднев, стоя перед Флорой, поскольку ему не было предложено сесть.

– У вас хватает наглости спрашивать?! – возмутилась пифия. – Мало того, что вчера во время сеанса вы посмели задать вопрос касательно моего личного горя, так вы еще и повелели арестовать мою служанку и допросить моего фамильяра!

– Ваш фамильяр пришел ко мне сам, а вашу служанку не станут задерживать, если она сможет объяснить несколько моментов, – резко ответил на ее упреки Дмитрий Николаевич. – И поверьте, сударыня, обстоятельства таковы, что вы вполне можете столкнуться и с гораздо более серьезными неприятностями.

Флора вскочила и дрожащей рукой указала на дверь:

– Подите вон, сударь!

Руднев отрицательно качнул головой.

– Я не уйду, пока вы не ответите на мои вопросы. А если вы откажетесь говорить со мной, вместо меня придет полиция.

– Вы смеете мне угрожать?!

– Ни в малейшей степени, мадмуазель! Я лишь пытаюсь объяснить вам серьезность положения и обозначаю свои намерения. Давайте присядем и поговорим.

Флора еще несколько секунд стояла, дрожа от гнева и испепеляя собеседника взглядом, а потом обессилено опустилась на диван. Дмитрий Николаевич пододвинул стул и сел напротив.

– Для начала, сударыня, – заговорил он теперь уже куда как более мягко, – как вы себя чувствуете после вчерашнего происшествия?

Флора тряхнула головой.

– Я прекрасно себя чувствую! И вообще не понимаю, из-за чего был устроен весь этот вчерашний переполох! Ну ладно Иннокентий Федорович! Он вечно трясется надо мной! Но вы-то?! Он сказал мне, что вы едва в больницу меня не отправили. Глупость какая! Меня просто подточило горе и усталость после сеанса…

– Мадмуазель, вас опоили изрядной дозой барбитала.

– Что вы такое говорите?!

– Я говорю, что в вашем бокале обнаружился барбитал. Ошибка исключена. Как вы думаете, кто мог это устроить и с какой целью?

Флора растерянно смотрела на Руднева.

– Нет! Это решительно невозможно! – воскликнула она наконец.

– То есть у вас нет никаких предположений?

Пифия снова вскочила, вынуждая подняться и Дмитрия Николаевича, и заметалась по гостиной.

– Это не может быть правдой! – воскликнула она, замерев наконец перед Рудневым, стискивая кулаки. – Не может! Вы все это выдумали!

– Увы, сударыня, – возразил Дмитрий Николаевич. – К сожалению, я говорю правду.

– Боже мой! Боже! – женщина упала на диван и закрыла лицо руками. – Сперва убили Агату! Теперь и меня пытались! Что же это? Почему?!

– Эксперт сказал, что доза барбитала была несмертельной, – заметил Руднев. – Вряд ли это попытка убийства…

– Нет-нет! Неужели вы не видите?! Все одно к одному!

– Значит, все-таки есть кто-то, кто желает вашей смерти?

Флора вскрикнула.

– Нет! – торопливо произнесла она, и глаза ее наполнились ужасом.

– Мадмуазель, если вы станете скрывать от меня что-либо, я не смогу вам помочь, – произнес Дмитрий Николаевич, подавшись вперед и беря ее руку в свои. – Доверьтесь мне! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас защитить!

– Ваши силы слишком ограничены, – прошептала пифия.

– Что вы имеете в виду, мадмуазель?

Флора в отчаянии взглянула на Руднева.

– Это все из-за прорицаний, – ответила она.

– Из-за каких именно прорицаний?

– Я не знаю! Но, видимо, кто-то боится, что я разоблачу его… Какой-то его преступный секрет!.. И он хочет меня убить!

– Мадмуазель! – Дмитрий Николаевич выпустил руку пифии и откинулся на спинку стула. – Да прекратите же наконец морочить мне голову! Мы не на сеансе!

Теперь уже Флора наклонилась к нему и вцепилась в его руку.

– Дмитрий Николаевич, – проговорила она тоном напуганного ребенка. – Я не обманываю вас! Услышьте же меня! Я настоящая пифия! Через меня вещает оракул!

Руднев несколько секунд молчал, пытливо глядя Флоре в лицо, и ему все больше казалось, что женщина и впрямь сама верит в то, что говорит.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим, все так. Тогда скажите мне, что есть ваш оракул? Что он за сущность?

Флора с еще более испуганным видом замотала головой.

– Я не могу! Не могу вам сказать! – пролепетала она. – Я не смею! Пифия обязана унести тайну оракула с собою в могилу!

Дмитрий Николаевич нахмурился.

– Мадмуазель, ваша верность оракулу вызывает уважение, но вопрос идет о том, как бы вам не оказаться в этой самой могиле раньше времени!

– Я не могу! – обреченно повторила Флора.

– Ладно, опустим это. Тогда другой вопрос. Те прорицания, что вы сделали мне вчера на сеансе и после него. Они… откуда взялись? Они были настоящими? Это ваш оракул вещал?

Мадмуазель Флора кивнула.

– Да… И тогда про обожженную руку… И сегодня, про проклятье…

– Про проклятье-то я и запамятовал, – пробормотал Руднев и попросил: – Мадмуазель Флора, расскажите, что там с этим проклятьем? Из рассказа Иннокентия Федоровича я не совсем понял.

– Это утром произошло… Я как раз говорила Иннокентию Федоровичу, что на ближайшую неделю хочу отменить все сеансы. Это, конечно, недопустимо, но из-за сестры я чувствую себя такой опустошенной… А потом… Он сказал мне… – пифия запнулась.

– Он – это оракул?

– Да…

– Что значит «сказал»?

– Дмитрий Николаевич, я не могу вам ответить!

– А что он вам сказал, ответить можете?

– Он сказал: «Гнев исцелится проклятьем…»

– А я-то тут при чем?

– «Гнев исцелится проклятьем Деметре посвященному9»… Так он сказал… – Флора опустила глаза, и по щекам ее побежали слезы.

Руднев смотрел на пифию в полном замешательстве, не зная, как реагировать на ее слова.

– Сударыня, мне кажется, вы преждевременно меня оплакиваете, – попытался пошутить он. – «Дмитрий» – распространенное имя!

– Я точно знаю, что это касается вас! – пылко воскликнула Флора.

– Откуда же в вас такая уверенность?

Женщина сперва закусила губу, очевидно, не решаясь заговорить, но потом все же начала объяснять.

– Видите ли, Дмитрий Николаевич, у меня уже очень давно не было настоящих прорицаний. Я даже думала, что утратила свой дар, но тут вдруг… Все с того случая началось, когда оракул про руку изрек… Потом вчера он снова сделал для вас предсказания… Я не понимаю, что они значили, но вы-то ведь что-то из них поняли? Так?

Руднев не ответил, а, в свою очередь, спросил:

– Откуда вы знаете, что они предназначались именно мне? Я же вас ни о чем не спрашивал.

Она качнула головой.

– Вы снова задаете недопустимый вопрос. Могу лишь сказать, что я точно знала, что они для вас. Оракул пытается что-то сказать вам, Дмитрий Николаевич. Возможно, от чего-то предостеречь!

– Скажите, мадмуазель, а не было ли чего-то странного перед тем, как оракул на мой счет вещать начал? Или не странного, а просто выпадающего за рамки обыденного?

Флора задумалась, а после ответила:

– Нет. Ничего необычного не происходило.

– Может, вы с каким-то человеком познакомились?

– Нет… Я веду замкнутый образ жизни… Вы все-таки не верите в оракула?

– Не важно, во что я верю, – уклонился от ответа Руднев. – Еще вопрос. Я знаю, что про вас писал некий журналист из «Московской Копейки». Кто он?

– Да, писал, – подтвердила пифия. – На сеансы приходил и так просто. Про мою биографию спрашивал. Но я не помню, как его звали. Спросите Золотцева, он такими вопросами занимается.

– А когда приходил этот журналист, помните?

Флора заволновалась.

– Теперь, когда вы спросили, я вспомнила, прорицание про руку было буквально через несколько дней после интервью. Думаете, между этими событиями может быть какая-то связь?

– Не знаю, – признался Дмитрий Николаевич.

Пифия прикрыла лицо рукой.

– На сегодня наша беседа закончена, – произнесла она устало. – Если у вас остались вопросы, Дмитрий Николаевич, задайте их Иннокентию Федоровичу или Калисто, надеюсь, ее скоро отпустят.