– Это тоже записывать? – в повисшей тишине вопрос Савушкина даже для него самого прозвучал столь неуместно, что он испуганно вжал голову в плечи.

– Пишите! – рявкнул Анатолий Витальевич. – Рука, чай, не отсохнет, а бумага стерпит!

Разъяснив помощнику, чиновник особых поручений неожиданно терпеливо обратился к фамильяру:

– Любезнейший, Иннокентий Федорович, позвольте, я вам кое-что растолкую. Я веду дознание по делу об убийстве… Убийстве, понимаете?.. И до ваших махинаций и фокусов с предсказаниями мне, по чести сказать, дела нету. Скажу более, ежели из-за этих шалостей никто не пострадал и жалоб на вас не поступало, так по букве закона это и преступлением считаться не может. Но, с другой стороны, всякое утаивание вами фактов или искажение оных в отношении ведомого мною расследования – преступление крайне серьезное, приравниваемое, по сути, к пособничеству в убийстве… Понятно вам?.. Я это все к тому говорю, чтобы вы уяснили для себя, что в ваших интересах прекратить сочинять сказки об оракулах и пифиях и рассказать, как оно все взаправду было.

Золотцев растерянно уставился на надворного советника и перестал всхлипывать.

– Так я же, ваше высокоблагородие, все как есть и рассказал! – проговорил он ошарашенно.

– Анатолий Витальевич, позвольте мне задать несколько вопросов господину Золотцеву? – попросил Руднев.

– Извольте, – сыщик досадливо махнул рукой и откинулся на спинку стула, всем своим видом давая понять, что ему нестерпимо жалко времени, потраченного на то ли полоумного, то ли уж слишком хитрого свидетеля.

В отличие от него, Руднев, напротив, вдруг начал проявлять к беседе сосредоточенный интерес.

– Иннокентий Федорович, – заговорил он с чрезвычайной серьезностью. – Раз уж у нас откровенный разговор пошел, признайтесь, вчера на сеансе подставные предсказания были?

К немалому удивлению всех находящихся в комнате, фамильяр вынул из кармана потрепанную записную книжицу и, бормоча что-то нечленораздельное, принялся ее яростно листать.

– Нет, – твердо заявил он спустя минуту, отрывая взгляд от своих записей. – Вчера все по чести было. А вот третьего дня… Так там с мадам Вельмонт…

– Вы уверены насчет вчерашнего? – перебил Руднев.

– Абсолютно! Я с такими вещами чрезвычайно аккуратен!

– Хорошо, – согласился Дмитрий Николаевич. – Тогда сверьтесь, пожалуйста, со своими записками, не было ли за последнюю неделю или две подложных предсказаний, где бы фигурировала обожженная или покалеченная рука?

Золотцев снова уткнулся в свои записи.

– Нет, – наконец уверенно ответил он. – Было только про руку и сердце. Господин Овечкин хотел повлиять на несговорчивую маман своей возлюбленной…

Дмитрий Николаевич снова оборвал ударившегося в излишние подробности фамильяра.

– Иннокентий Федорович, а кроме вас, кто еще о подобных фарсах договаривается?

– Никто! – возмутился Золотцев. – Как же можно кому-то другому такое тонкое дело поручать?!

– А сама мадмуазель Флора могла бы, так сказать, напрямую заказ принять? – настойчиво продолжал выспрашивать Руднев.

– Да как вы смеете?! – фамильяр вскочил и стиснул кулаки с таким свирепым видом, что Белецкий, все это время продолжавший занимать стратегическую позицию за спиной Золотцева, пихнул его, принуждая сесть, и на всякий случай стал придерживать за плечо. – Вы!.. Вы!.. Вы не понимаете ничего! Она пифия! Настоящая пифия! Все эти спектакли я устраиваю лишь потому, что истинными-то прорицаниями не прокормишься, и толпа эта глупая зрелища требует! А прорицания – это жемчужины! Они редки! Вот я и добавляю интриги!.. Но это делаю я, грешный!.. А она избранная! Она бы никогда!..

У всех, наблюдающих эту сцену, даже у Савушкина, мелькнула одна и та же мысль: если Иннокентий Федорович свои убежденность и негодование сыграл, он был величайшим актером.

– Я не хотел оскорбить вас и, тем более, мадмуазель Флору, – вскинул руки Дмитрий Николаевич. – Простите, если мой вопрос вас задел!

Золотцев еще немного посверкал на Руднева глазами, а после весь его гнев враз перешел в слезы.

– Их яснословие – несчастная женщина! – зарыдал он, утирая глаза уже насквозь мокрым платком. – Она абсолютно одинока! Знать будущее – проклятье! Она из-за этого никого к себе близко не допускает! У нее нет ни единого друга!..

– А враги? – Дмитрий Николаевич снова прервал фамильяра. – Враги у нее есть?

– Ну что вы такое говорите! Откуда?! Их яснословие никому никакого зла никогда не сделала!

– Тогда как вы объясните вчерашний инцидент с вином? – сдержанно суровый тон Дмитрия Николаевича заставил фамильяра испугано замереть.

– Вы уверены, что в вине был яд? – пролепетал он.

– По крайней мере снотворное, – сухо ответил Руднев и спросил. – Кто подавал вино?

– Я, – упавшим голосом ответил фамильяр. – Я и бутылку принес, и на стол подал, и открывал тоже я…

– А кто-то мог что-нибудь незаметно добавить в бутылку, когда она была открыта? – вставил вопрос Анатолий Витальевич.

Иннокентий Федорович отчаянно замотал головой.

– Нет! Я вино открывал при их яснословии. А после уж и Дмитрия Николаевича к ней привел. И из зала она точно не выходила… Галатея мне так сказала.

Руднев и Терентьев обменялись взглядами, и надворный советник спросил.

– У вас есть еще вопросы, Дмитрий Николаевич?

– Нет, – ответил тот.

– Что ж, в таком случае, господин Золотцев, вы можете быть свободны, – чиновник особых поручений подал Савушкину знак, что тот может прекратить записывать. – Однако прошу вас, Иннокентий Федорович, коли надумаете из Москвы уехать, извольте меня предупредить.

Фамильяр растерянно поднялся на ноги.

– Так я могу идти? – неуверенно переспросил он.

– Да, говорят же вам. Идите, – подтвердил Терентьев.

– Я вас провожу, – вызвался Белецкий.

Иннокентий Федорович неуверенно направился к двери, но, не дойдя, остановился.

– А Калисто как? Вы отпустите ее, господин надворный советник? – озабоченно спросил он.

– Сперва показания с нее сниму. Если все, что вы тут рассказали, подтвердится и господин Руднев не станет выдвигать против вас никаких обвинений за учиненную вами над ним насмешку, то никаких причин задерживать ее у меня нет, – заверил Анатолий Витальевич.

Золотцев кивнул и удалился в сопровождении Белецкого.

– И какие у вас, Дмитрий Николаевич, насчет всего этого мысли? – поинтересовался Терентьев, когда дверь за фамильяром закрылась.

Руднев развел руками.

– Я не знаю, что думать! – признался он.

Терентьев нахмурился.

– А про визитную карточку что скажете?

– Мне хочется верить, что это – игра разума, как сказал Белецкий.

– Игра разума, говорите, – повторил Анатолий Витальевич. – Скверная какая-то игра… Как по-вашему, фамильяр тоже игры с нами играет?

– Мне кажется, он в своих играх полностью покаялся, – ответил Руднев. – Я склонен ему верить.

– Как вы тогда объясните все эти предсказания и отравленное вино?

– Объяснение может быть только одно, – жестко произнес Дмитрий Николаевич. – Все на пифии сходится.

Анатолий Витальевич согласно кивнул и приказал своему помощнику собирать бумаги.

Но Савушкин его не услышал.

В голове Савелия Галактионовича в этот момент внезапно появилась версия. Она была зыбкой, но такой яркой, что у младшего делопроизводителя захватило дух.

– Савушкин!.. Савушкин! – резкий окрик надворного советника заставил Савелия Галактионовича опомниться. – Вы что в облаках-то витаете?! С вас еще список ледников. Или уж забыли?

Савушкин с таким рвением кинулся собирать бюро, что едва не опрокинул на протокол чернильницу. К счастью, Анатолий Витальевич этого не заметил, зато заметил консультант, с возмутительно снисходительной улыбкой наблюдавший за Савелием Галактионовичем. Савушкин вспыхнул от досады и смущения, и от этого улыбка на лице Дмитрия Николаевича сделалась шире. Младший делопроизводитель кинул на консультанта враждебный взгляд и, вспомнив, что теперь у него есть версия, удовлетворенно подумал: «А вот мы еще посмотрим!»

Обсудив дальнейшие планы, Терентьев и Руднев решили, что сперва вместе поедут к театральному импресарио, а после разделятся: Анатолий Витальевич отправится допрашивать Калисто, а Дмитрий Николаевич нанесет визит пифии.

По дороге в Нескучный сад, где в Александровском летнем театре была назначена встреча с импресарио, они заехали в Первую Градскую больницу, чтобы встретиться и переговорить с доктором Дягелевым.

До того, как стать патологоанатомом при сыскном управлении, Филипп Иванович служил военным хирургом, прошел всю русско-турецкую войну, а после полтора десятка лет спасал жизни в Лефортовском госпитале. Его внезапный уход из хирургии для большинства его коллег так и остался непонятной эксцентричной выходкой, но сам Филипп Иванович говорил, что нашел в судебной медицине и криминалистике призвание и предназначение. Свою работу он выполнял не в пример другим патологоанатомам с исследовательским запалом и научным рвением, и зачастую его заключения оказывались решающими для выводов следствия или же, напротив, полностью ломали картину дознания. Эта его въедливость и дотошность, дополнявшиеся несговорчивым ворчливым характером, нравились в сыскном далеко не всем, но большинство глубоко уважали и восхищались порядочностью и профессионализмом доктора Дягелева.

C Терентьевым у Филиппа Ивановича отношения были особые. Анатолий Витальевич работал исключительно с Дягелевым и мнение его считал истиной в последней инстанции. Со своей стороны ворчливый доктор тоже крайне уважал Терентьева, но это ничуть не мешало ему постоянно язвить и брюзжать в адрес надворного советника. Эти двое и вообще довольно часто ударялись в бурные споры, доходившие иной раз до ссор, но при этом оставались не просто сослуживцами, но и друзьями. Терентьев был вхож в дом Дягелева. Его обожали супруга Филиппа Ивановича – исключительно мягкая, умная и приветливая женщина – и три очаровательные дочери доктора, из которых две старшие были уже замужем за молодыми талантливыми врачами.

В Первой Градской Дягелев преподавал в фельдшерской школе, обучая слушателей обрабатывать раны, накладывать швы, фиксировать переломы и вправлять вывихи. К этому его привлек главврач больницы Сергей Федорович Дерюжинский, университетский товарищ Дягелева, один из тех, кто так и не смог принять уход Филиппа Ивановича из хирургии, и не теряющий надежду переманить строптивого доктора из мертвецкой обратно в операционную залу.

Ждать Филиппа Ивановича пришлось с четверть часа, в течение которой Терентьев раздраженно мерил шагами холл больницы, Руднев рисовал какого-то замысловатого геральдического зверя в своем блокноте, Белецкий, скрестив на груди руки, неподвижно подпирал колонну, а примостившийся в углу на скамье Савушкин изо всех сил пытался не уснуть. В холле резко пахло карболкой, но было прохладно, и это возможное отдохновение от июньского зноя примиряло всех, кроме неуемного Анатолия Витальевича, с вынужденным ожиданием.

Наконец Дягелев явился и первым делом отчитал Савушкина за недостаточно аккуратное, на взгляд Филиппа Ивановича, ведение записей и за две какие-то там описки в протоколе. Исчерпав запас упреков в адрес младшего делопроизводителя, доктор переключился на его начальника:

– Анатолий Витальевич, вы обещались поддержать мое ходатайство о выделении мне дополнительного помощника, а составленная мною бумага, как мне стало известно из достоверного источника, все на вашем столе лежит. Коли вам недосуг, так на себя и пеняйте! Я вам не Шива многорукий! Как, по-вашему, я при наличии единственного ассистента за два дня с восемнадцатью трупами должен управиться? Да еще при такой-то жаре!

Терентьев, к тому времени умаявшийся ожиданием, выслушивать ворчание Дягелева был не готов, хотя и впрямь чувствовал за собой вину в том, что напрочь позабыл про докторское ходатайство.

– Филипп Иванович, если вам так времени не достает, вы уж его на отвлеченные разговоры не тратьте, к делу переходите, – ощетинился он в ответ. – Мне, как вы понимаете, из восемнадцати покойников преимущественно новопреставленные интересны. Что вы можете сказать про убиенного Аверьяна Стасова?

Дягелев оскорбленно насупился, но упреки прекратил и отчитался по вскрытию.

– Modus operandi (лат. образ действия) идентичен прошлому убийству, – заявил он. – Жертва задушена. Тело убрано. По следам на шее могу предположить, что убивал один и тот же человек. Совпадают и размер руки, и характер захвата. Срез ногтей тоже схожий. Интересен тот факт, что у нищего тщательно вымыты и подстрижены волосы. Я думаю, это было сделано, когда Аверьян Стасов был еще жив-здоров, поскольку сделать такое с мертвым довольно сложно. Еще одна странность – содержимое желудка. Незадолго до смерти ваш блаженный откушал шоколад и печенье. Не самый характерный рацион на паперти.

Слушая рассказ о последней трапезе убиенного, Савелий Галактионович понял, что еще не до конца закалился духом и отчаянно пожалел о съеденной на завтрак черствой краюхе, однако, собрав волю в кулак, продолжил записывать за Филиппом Ивановичем слово в слово.

– Вы предполагаете, что убийца, прежде чем убить, обихаживал жертву: мыл, стриг, угощал? – спросил Терентьев.

– Строить гипотезы – это ваша задача, Анатолий Витальевич, – отрезал Дягелев. – Я оперирую фактами. Но, уж раз вы спросили, должен заметить, что и мыть, и кормить Аверьяна мог кто угодно, не обязательно убийца.

– Строить гипотезы, значит, мне, а критиковать – вам, – проворчал Терентьев и спросил. – Есть еще что-нибудь значимое?

– Нет, – ответил доктор. – Остальное, по сути, совпадает с моим первым заключением.

– А что насчет вина? – перехватил инициативу Руднев. – Я передавал вам бутылку для анализа.

– Отменное вино! – Дягелев одобрительно поцокал языком. – Я бы не отказался себя таким побаловать. Да и для здоровья полезно…

– Доктор, им женщину чуть не отравили, – напомнил Дмитрий Николаевич.

– Вздор, молодой человек! – безапелляционно возразил Филипп Иванович. – Им можно было бы отравиться, лишь потребив чрезмерное количество. Попросту говоря, упиться вусмерть.

– Хотите сказать, никаких посторонних веществ в бутылке вы не обнаружили? – настойчиво переспросил Руднев.

– Не обнаружил, – подтвердил Дягелев.

– Значит, мадмуазель Флору одурманили не вином, а чем-то еще, – заключил Белецкий.

– Вы вечно не даете мне досказать, господин Белецкий! – возмутился Филипп Иванович. – Если позволите, я закончу. Нет, ее опоили именно вином.

Все, за исключением Савушкина, который, боясь доктора пуще чумы, и так не смел в его присутствии раскрывать рта, прикусили языки, сдерживая язвительные замечания и нетерпеливые вопросы. Удовлетворенный проявленным слушателями смирением Филипп Иванович милостиво объяснил.

– В бутылке никаких примесей не было, но вот на салфетке, которую вы, Дмитрий Николаевич, мне также передали, было изрядное количество барбитала. Не смертельное, но в сочетании c alcohol достаточное, чтобы объятия Морфея оказались исключительно крепкими.

– Как такое может быть? – спросил Терентьев. – Вы же, Дмитрий Николаевич, говорили, что сами наливали ей вино…

– Подождите, Анатолий Витальевич! – перебил Руднев. – Это-то я знаю, как объяснить. У меня другой вопрос. Прежде чем уснуть, Флора будто бы впала в транс и начала прорицать. Возможно ли такое после выпитого барбитала?

Дягелев задумался.

– В принципе, – сказал он наконец, – такой эффект вполне мог быть. Во-первых, если ваша пифия злоупотребляет этим снотворным, у нее могло развиться привыкание, сопровождающееся побочными эффектами. В частности, иногда вместо угнетающего эффекта барбитал начинает, напротив, вызывать возбуждение. Во-вторых, вы говорили, что состояние предсказательницы и на сеансе выглядело как транс. Готов предположить, что она употребляет какие-то стимулирующие вещества, например малые дозы экстракта красавки. В этом случае взаимодействие двух препаратов предсказать нельзя. Скажу лишь, что вашей Флоре очень повезло, что ее вообще откачали.

Уже в экипаже Терентьев снова повторил Рудневу свой вопрос:

– Так как же, по-вашему, вышло, что в бокале был барбитал, а в бутылке, из которой вы наливали вино, барбитала не оказалось?

– Этому может быть только одно объяснение, Анатолий Витальевич, – ответил Руднев. – Я наливал из другой бутылки, а после ее заменили. И этот факт свидетельствует в пользу того, что отравление организовал кто-то из домашних. Кто-то, кто мог взять бутылку, а после заменить ее на другую.

– Лучшей кандидатурой на эту роль мне видится Золотцев, – высказался Белецкий. – Он сам признался, что приносил и открывал бутылку. Да и поменять ее потом для него не представляло труда.

– Нет, Белецкий, – возразил Дмитрий Николаевич. – Участие Золотцева как раз менее всего вероятно. Если история с мнимым розыгрышем правда – а все говорит в пользу этого – то он бы точно не стал подсыпать снотворное в вино, которое вполне мог выпить и я. Ему важно было отвести меня в условленное место, а, глотнув барбитала, я бы уже никуда не дошел, и тогда бы его предприятие сорвалось.

– Это дело расползается, как квашня у нерадивой хозяйки, – мрачно проворчал Терентьев. – И чем дальше, тем хуже.

Савушкин с мнением начальства был категорически не согласен. На его взгляд, дело как раз приобретало все большую ясность и определенность, и от этого просветления, а пуще – от того, что посетило оно лишь его, Савелию Галактионовичу делалось волнительно и радостно. Он, конечно, понимал, что этой версии пока что не хватает доказательной базы, и поэтому распространяться о ней преждевременно, но был уверен, что и за доказательствами дело не станет.

Опасаясь, что ликование его будет очевидно спутникам, младший делопроизводитель уткнулся в свои записи и принялся составлять порученный ему список ледников.