Через несколько часов Белецкий разбудил Руднева и сообщил, что звонил Анатолий Витальевич и предупредил, что заедет за ними через час, чтобы вместе провести допрос горничной и Золотцева.

В отличии от Белецкого, который при любых условиях вставал в пять утра и неизменно оказывался в это время бодр и собран, Дмитрий Николаевич по утрам ни живостью, ни сосредоточенностью не отличался.

Он аккурат пытался привести себя в форму второй чашкой крепкого кофе, когда в столовую вошел чрезвычайно сердитый Тимофей Кондратьевич.

– Извините, Дмитрий Николаевич, – брюзгливо заговорил старый слуга. – Там какой-то помешанный к вам рвется. Я уж ему сказал, что барин, де, изволят кофий пить и не принимают, а он на колени бухнулся и давай голосить, что совесть его, вишь ты, совсем замучит, если он сейчас же перед вами не покается… Чуть кадушку с настурциями не опрокинул, окаянный!

Руднев поперхнулся и, откашливаясь, просипел.

– Не иначе, господин Золотцев!

– Я выясню, – Белецкий поднялся из-за стола и направился за продолжавшим что-то ворчать себе под нос дворецким.

Через пару минут Белецкий вернулся и подтвердил предположение Дмитрия Николаевича.

– Я проводил его в гостиную. Думаю, вам лучше незамедлительно к нему выйти, Дмитрий Николаевич. А еще лучше, на ваше усмотрение я либо вызову к нему доктора, чтобы тот определил его в сумасшедший дом, либо – священника для проведения обряда экзорцизма.

Руднев застал Иннокентия Федоровича мечущимся по гостиной и драматически ломающим руки. Взгляд у фамильяра был и впрямь, как у бесноватого, бледное лицо дергалось, редкая шевелюра торчала во все стороны. Одет он был кое-как: рубашка сбита, пуговицы на жилете перепутаны, воротник пиджака завернут, галстук и вовсе отсутствовал.

– Дмитрий Николаевич, молю вас, простите! – возопил Золотцев, падая на колени пред вошедшим Рудневым. – Я не достоин!.. Но все равно, простите! Я взываю к вашему великодушию!

– Встаньте! – рявкнул Дмитрий Николаевич. – А еще лучше, сядьте! И объясните толком, что вам от меня нужно?!

Золотцев вскочил и послушно опустился на стул.

– Дмитрий Николаевич, я так виноват перед вами! Так виноват! – запричитал он, и губы его задрожали, а по щекам потекли слезы.

– Иннокентий Федорович, если вы сейчас же не возьмете себя в руки, я велю Белецкому окунуть вас в холодную воду, – пригрозил Руднев. – Это бесчеловечно и против правил гостеприимства, но вы не оставляете мне выбора!

Золотцев на секунду затих, а потом еще пуще разразился слезами.

Белецкий, которому предложение с холодной водой, очевидно, понравилось, вопросительно взглянул на Дмитрия Николаевича, но тот в ответ укоризненно покачал головой.

Тут снова появился Тимофей Кондратьевич, на этот раз с докладом о том, что господин Терентьев приехали и дожидаются у подъезда.

– Очень вовремя! – порадовался Руднев. – Тимофей Кондратьевич, пригласите его высокоблагородие чиновника особых поручений к нам. Скажите, здесь один из подозреваемых сам с повинной пришел.

Слуга удалился.

– Что?.. Полиция?.. Подозреваемый?.. С повинной?.. – пролепетал Золотцев.

Глаза у фамильяра закатились, и он начал заваливаться набок. Подскочивший Белецкий поймал его за отвороты пиджака, встряхнул, словно пыльный тюфяк, и влепил сомлевшему фамильяру пару звонких пощечин.

– Что тут у вас происходит? – раздался суровый голос надворного советника, в этот самый момент вошедшего в гостиную и несколько озадаченного представившейся ему сценой. – Добрый день, господа!.. Кто это?

– Здравствуйте, Анатолий Витальевич! – отозвался Руднев и представил эмотивного гостя. – Это Иннокентий Федорович Золотцев. Фамильяр мадмуазель Флоры.

– Кто-о?.. Что значит «фамильяр»?

– Помощник волшебника или героя, – объяснил Дмитрий Николаевич. – Как серый волк в сказке.

Терентьев открыл было рот, очевидно, для какого-то сардонического замечания, но счел за лучшее задать вопрос, проясняющий ситуацию:

– Вы издеваетесь?

– Бог с вами, Анатолий Витальевич! И в мыслях не имею! – заверил его Руднев. – Лучше, если господин Золотцев вам сам все объяснит. И нам заодно… Надеюсь, Иннокентий Федорович, вы уже в состоянии вести вразумительную беседу?

Предположение Руднева о способности Золотцева на что-то разумное, выглядело слишком оптимистично. Пришедший в себя, но перепуганный до полусмерти фамильяр переводил затравленный и абсолютно шальной взгляд с Дмитрия Николаевича на сыщика и громко икал.

– Я… Я не… Не… Дмитрий Николаевич, помилуйте! – с трудом выговорил он и снова попытался кинуться на колени, но стоявший подле его стула Белецкий успел удержать фамильяра, ухватив за шиворот.

Руднев налил стакан воды и сунул Золотцеву.

– Так, – сказал он строго. – Отвечайте на мои вопросы. Просто «да» или «нет»… Вы хотели рассказать, что каким-то образом обманули меня?

Фамильяр, шумно глотавший воду и клацающий зубами по стеклу, сокрушенно кивнул.

– Это касается покушения на мадмуазель Флору? – Золотцев испугано замотал головой.

– Убийства ее сестры Агаты?

– Нет! Что вы такое говорите?! Конечно, нет! – воскликнул Иннокентий Федорович, стакан выпал из его руки и со звоном разлетелся на мелкие осколки.

В дверь просунулась голова лакея, но Дмитрий Николаевич махнул на него рукой, и слуга тут же исчез.

Иннокентий же Федорович меж тем горячо и торопливо говорил:

– Как вы могли подумать?! Убийства! Покушения! Кто я, по-вашему?! Душегуб?! Я мошенник! Да, признаю! Но я не злодей!

– Стоп! – резко вмешался Анатолий Витальевич. – Замолчите все! Дмитрий Николаевич, простите, что распоряжаюсь в вашем доме, но сейчас я выступаю, как лицо официальное. Я, чиновник особых поручений московского сыскного управления, надворный советник Терентьев Анатолий Витальевич, проводящий дознание по делу об убийстве нескольких лиц, имею намерение провести официальный допрос господина Золотцева, коего пока вижу в рамках дела как свидетеля, но при определенных обстоятельствах готов переквалифицировать в подозреваемые.

– Ах! – выдохнул фамильяр, и Белецкий на всякий случай снова встряхнул его за шиворот.

– Вы поняли меня, господин Золотцев? – сурово спросил Терентьев, и Иннокентий Федорович судорожно кивнул. – У подъезда меня дожидается экипаж, я готов препроводить вас, Иннокентий Федорович, в него и доставить в контору сыскного управления для официальной беседы под протокол, но, если господин Руднев позволит, а вы прекратите свою истерику, я согласен разговаривать здесь… Дмитрий Николаевич? – Руднев в ответ сделал гостеприимный жест. – Господин Золотцев? – фамильяр закивал так энергично, что, казалось, взлохмаченная его голова того гляди слетит с плеч.

– Дмитрий Николаевич, – снова обратился к хозяину дома Терентьев, – вы разрешите войти моему помощнику Савушкину? Он будет вести протокол.

Руднев позвонил и приказал позвать младшего делопроизводителя.

После вызова к церкви Симеона Столпника слабо что соображающий и вконец обессиленный Савелий Галактионович оказался дома уж ближе к утру. К немалому удивлению, в комнате своей он обнаружил две выстиранные и идеально отглаженные рубашки, а также холодную вареную говядину и большой ломоть слегка зачерствелого хлеба.

Едва он прикрыл к себе дверь, нестерпимо скрипящую несмазанными петлями, за ней послышались шаги босых ног, и в комнату вкатилась хозяйка, женщина уже не первой молодости, но еще вполне себе в теле и до амуров очень даже охочая. На простоволосой хозяйке была обористая ночная рубашка с непотребно глубоким вырезом на груди, который она целомудренно прикрывала концами накинутой на плечи колокольцевской шали.

– Эко ж вы, Савелий Галактионович, поздно-то! – проворковала хозяйка. – А вчерась-то и вовсе не пришли. Никак зазноба у вас появилась?

Савушкин понял, что хозяйка не иначе как рассорилась со своим последним ухажером – кривоногим усатым отставным унтером – и теперь станет обхаживать его, рассчитывая на ласки, в коих, надо признаться, несколько раз отказать ей Савелий Галактионович не смог.

– Вид-то у вас, сударь, больно умаянный, – продолжала ворожить хозяйка. – Не ужинали небось? Так я вам самоварчик поставлю. А может, вам наливочки смородиновой принесть? А?

Женщина вплотную придвинулась к Савушкину, зажав его своими основательными формами между столом и шкафом – из прочей мебели в комнате были только узкая койка и два табурета – шаль распахнулась, и взору Савелия Галактионовича едва ли не во всей красе открылись молочно-белые, еще высокие и пышные груди, в ложбинке между которыми терялся нательный кипарисовый крестик. На Савушкина пахнуло теплым сладким женским запахом. И от такого выгодного ракурса и от томного духа в другой бы раз в Савелии Галактионовиче непременно всколыхнулись бы грешные мысли и желания, но сейчас, после всего того, чего он насмотрелся на проклятой своей службе за два дня, от этого избытка плотного да белого тела его аж замутило.

– Устал я, – буркнул он, отводя глаза и протискиваясь мимо хозяйки. – Не нужно самовара. И ужин не надобен. Я так спать лягу. Вставать рано.

Хозяйка зло свела брови, закусила губу и запахнула шаль.

– Так значит, – прошипела она и с оскорбленным видом подхватила со стола говядину и хлеб. – Экий вы, сударь, спесивый-то оказывается. Ну да ладно, чай еще сами прибежите о милости какой просить. Я уж тогда еще подумаю, стоит ли бисер-то метать перед свиньями.

Хозяйка величественно выплыла из комнаты, хлопнув за собой дверью так, что та едва не слетела со скрипучих петель.

Савушкин запоздало пожалел об ужине и подумал, что, видать, через два дня ему придется самому стирать и гладить себе рубашки, но сейчас был он настолько измучен, что сей, несомненно, прискорбный факт не очень-то его и расстроил. Не раздеваясь, Савелий Галактионович упал на кровать, и едва его голова коснулась сбитой комковатой подушки, он уж спал крепким и вязким сном.

За час до заутрени Савушкин уже мчался к конторе, жуя на бегу давешний черствый хлеб, единственное, что нашлось для него у мстительной хозяйки. Однако радовало то, что рубашка была свежая, и что хозяйка не спрятала мыло, и Савелий Галактионович, набрав леденющей колодезной воды, смог-таки смыть с себя мерзостный трупный запах, коим, как ему казалось, он пропитался насквозь.

Хоть время было и раннее, надворный советник был уже в конторе. Он, очевидно, заезжал домой лишь за тем, чтобы переодеться, однако выглядел куда как более бодрым, чем его помощник. Савушкина аж прям пугала это невероятная энергичность Анатолия Витальевича, казалось способного обходиться и вовсе без сна и отдыха.

Терентьев попенял помощнику за поздний приход, правда, так, без особой строгости, явно для проформы, и стребовал отчет о проверенных накануне ледниках. Савелий Галактионович бодро оттарабанил, что за вчерашний день успел побывать в погребах первейших московских рестораций, а также в Елисеевском и на складах при рынках Сухаревском, Покровском, у Тверских ворот, Красносельском и Даниловском.

– Вот ведь заставь дурака Богу молиться!.. – сердито оборвал его Анатолий Витальевич. – Я вам, Савушкин, что велел сделать? Сперва список определить наиболее вероятных мест, где похититель мог тела прятать. Те, что ближе к больнице или к местам преступления, где подъезд скрытнее и прочее. А вы что? Чесом по всей Первопрестольной? Вы эдак до второго пришествия искать станете! Вы, Савушкин, когда привычку заведете головой-то думать? Оно ж, дознание-то, в первую очередь головой ведется, а уж во вторую – ногами. В общем, так: чтобы через час у меня от вас разумный список ледников был. Во все те, что вы проверить не успели, околоточных отправим. А сейчас бюро берите, поедем свидетелей опрашивать, но сперва на Пречистенку за господином Рудневым.

Савушкина уж очень задел выговор от надворного советника, поскольку ожидал он вполне заслуженной, на его взгляд, похвалы за усердие, а не обидных слов по поводу неиспользуемой головы. Может, оно и вправду, не успел Савелий Галактионович как следует подумать, прежде чем кинуться исполнять, но ведь оно и немудрено! От всех этих ужасов кошмарных и суеты последних двух дней разумение младшего делопроизводителя малость притупилось.

Еще больше раздосадовало Савушкина то, что Анатолий Витальевич вновь собирался консультанта в дела сыскные вмешивать. Вот ведь сдался ему этот франт расфуфыренный! Помощник евойный – немец с русской фамилией – был еще ничего. Вполне так себе человек серьезный и основательный. А этот хлыщ рафинированный, ну, совсем же в сыскной работе субъект был бесполезный! Мало того, что мертвецами брезговал, так ведь еще и корчил из себя неизвестно что: все больше молчал загадочно, да глазищами своими туманными лениво так водил, вроде как и интереса не имел ни к чему. А господин-то чиновник особых поручений, великий и мудрый Анатолий Витальевич, каждое словечко его ловил, да всячески с ним советовался: «Дмитрий Николаевич, то…! Да, Дмитрий Николаевич, се…!» Тфу, пропасть!

«Ладно!» – подумал Савушкин, вот он еще надворному советнику свою полезность и нужность непременно докажет, а заодно и откроет глаза на никчемность хваленого консультанта.

Все это Савелий Галактионович обдумывал уже в казенной коляске, катившейся по едва проснувшейся Москве. И так его увлекли эти мысли, что он снова проштрафился, не услышав какого-то вопроса, обращенного к нему Анатолием Витальевичем. Получив очередную порцию суровых порицаний за нерадивость, Савушкин был оставлен дожидаться в экипаже у подъезда Пречистенского особняка, в то время как Терентьев пошел лично приглашать его высокородие господина консультанта соблаговолить присоединиться к их мероприятию.

Однако ни надворного советника, ни консультанта с помощником он не дождался, вместо того к нему вышел ливрейный и велел самому идти в дом.

Савелий Галактионович снова оказался в гостиной, где помимо надворного советника, Руднева и Белецкого оказался еще какой-то взбаламученный и явно не совсем вменяемый тип.

Терентьев приказал помощнику сеть у окна и начал надиктовывать преамбулу к протоколу: «Такого-то года… Месяца… Дня… Чиновник особых поручений… Надворный советник… По делу за номером… В присутствии таких-то… Проводит допрос свидетеля… Протокол ведется кабинетским регистратором…» И так далее… И так далее… И так далее…

Тут-то собственно Савушкин узнал, что свидетеля звать Иннокентием Федоровичем Золотцевым, и что служит он каким-то там фамильяром – что значит это слово, Савелий Галактионович не знал – при госпоже Флоре Петровне Макаровой, которая являлась со слов полоумного свидетеля последней дельфийской пифией.

В этом месте Савушкин аж писать бросил, сперва сочтя, что ослышался, а потом решив, что все это какая-то недопустимая шутка над безусловной серьезностью криминального дознания. Но все остальные, находящиеся в гостиной, сохраняли сосредоточенную серьезность, а Анатолий Витальевич так даже и цыкнул на него, дескать, что это вы, Савушкин, замерли-то, так что Савелий Галактионович решил ничему не удивляться и продолжил записывать странный допрос слово в слово.

– Итак, господин Золотцев, – сурово произнес надворный советник. – Что вы имеете сообщить следствию?

Глаза Иннокентия Федоровича виновато забегали, и он зачастил:

– Следствию? Так я же… Я не то чтобы следствию… Я, господин полицейский… Простите, господин чиновник особых поручений, ничего такого в вопросе следствия сказать не имею… Потому как ничего и не знаю…

– В чем вы передо мной покаяться хотели, Золотцев? – оборвал поток бессмысленных объяснений Руднев. – Расскажите же наконец, что вы там такого натворили. А имеет это отношение к делу или нет, мы уж сами решим.

Фамильяр шмыгнул носом и наконец принялся объяснять:

– Видите ли, Дмитрий Николаевич, я должен признаться… Только молю, строго между нами!.. Не все, что происходит на сеансах их яснословия, является, так сказать, настоящим прорицанием…

В этом моменте перо у Савушкина снова запнулось, он растерянно взглянул на начальство и, встретившись с его строгим взглядом, застрочил дальше.

– Я догадывался об этом, – сказал Дмитрий Николаевич. – Да им мадмуазель Флора не стала от меня этого скрывать. Кстати, как она?

– О! С ней все хорошо! Доктор пробыл до утра, но сейчас…

– Отрадно слышать, – перебил Терентьев. – Продолжайте по существу.

– Ну, да… Так вот… Иногда… Для некоторых клиентов предсказания, так сказать, подтасовываются… Например, пифия предрекает какой-нибудь, так сказать, скучающей даме интересную встречу, и я организовываю для этой дамы внезапную rendez-vous innocent (фр. невинную встречу) в парке или в театре, или на приеме. Естественно, в этом участвует нанятое лицо… Актер… Имеющий соответствующее обхождение… В этом же нет ничего дурного! Совершенно невинный обман! Никакой корысти! Все счастливы!

– Так уж и никакой корысти? – усомнился Дмитрий Николаевич. – Не юлите, Золотцев! Взялись каяться, так уж не врите.

– Рассказывайте, Золотцев! И лгать не смейте! Вы под протокол говорите, – добавил Терентьев.

– Хорошо! Я скажу!.. В общем, иногда мы устраиваем подобные représentation (фр. представление) за деньги… Ну, скажем, какой-нибудь упрямый старый хрыч решит оставить капиталы свои на благотворительность, а его наследники, ясное дело, против такого поворота… Вот они и просят, дескать, пусть пифия старику какой-нибудь знак растолкует, что состояние нужно не в богадельню жертвовать, а в семье оставить… Ну и, например, начнет сумасбродный старец каждое утро обнаруживать на фамильном портрете пращура своего кровавые слезы… Нет, вы не подумайте, никакой настоящей крови! Просто сироп с краской! Подкупленная горничная накрашивает!.. Но старик-то о том не ведает! Пугается! Наследнички его на сеанс приводят, а тут ему все чин-чинарем их яснословие и разъясняет. Дескать, предки скорбят, что потомки их без гроша останутся. Старик проникается и завещание переписывает… Но, господа! В этом же тоже нет никакого зла! Может, даже и наоборот! Кто его знает, на что отчаявшиеся наследники могли бы решиться!..

– Со скучающими дамами и жадными наследниками все понятно, – опять перебил Анатолий Витальевич. – А что с господином Рудневым?

– Тут история другая… Дмитрий Николаевич, простите! Вы к их яснословию были так добры, а я…

– Рассказывайте! – теряя всякое терпение, прикрикнул на фамильяра сыщик.

Иннокентий Федорович тяжело вздохнул и с видом бесконечного раскаяния начал излагать:

– Видите ли, Дмитрий Николаевич, на вас пришел заказ…

– Что?! – оторопело спросил Дмитрий Николаевич. – В каком смысле «заказ»?

– На розыгрыш, – невинно ответил фамильяр. – Три дня назад ко мне обратился какой-то человек и сообщил, что хочет устроить шутливое представление для старого друга.

– Что за человек? – резко спросил Дмитрий Николаевич.

– Да я толком и не знаю! – развел руками Золотцев. – Просто с утренней почтой обнаружился конверт без обратного адреса, а в нем записка, визитная карточка и аванс. Остальную сумму сегодня в таком же конверте принесли.

– Записка осталась? – снова задал вопрос Руднев.

– Нет, ну что вы! Я таких записок не оставляю, сжигаю сразу. Вдруг кто найдет, и тогда репутация их яснословия пострадает!

– И визитку сожгли? – впервые с начала разговора подал голос Белецкий.

– Нет, визитку оставил, но, видимо, потерял…

– Эта? – Дмитрий Николаевич протянул Иннокентию Федоровичу вынутый из кармана картонный прямоугольник.

– Да, – обрадовался тот. – А где вы ее взяли?

– В вашем кабинете, – ответил Руднев и передал визитную карточку надворному советнику.

На несколько секунд воцарилось молчание, воспользовавшись которым, Савушкин поднял голову от протокола и глянул в сторону чиновника особых поручений в тщетной надежде разглядеть, что же там такое написано на визитке. Естественно, увидеть он ничего не смог, зато, к немалому своему изумлению, заметил, как Анатолий Витальевич, переменившись в лице, скрестил взгляд с консультантом, будто играя в переглядки. Потом надворный советник нахмурился, сердито взглянул на отвлекшегося от своих обязанностей Савушкина и строго приказал свидетелю:

– Дальше рассказывайте!

– Так я и рассказываю… В записке той значилось, что к нам на сеанс должны прийти вы, Дмитрий Николаевич… Что вам нужно заморочить голову так, чтобы вы уж и во всякие чудеса были готовы поверить, а после подстроить, чтобы вы отправились к церкви Симеона Столпника, где вас должен был ожидать сюрприз. Заказчик просил все это сделать шутейно, вроде как очень порадовать вас хотел… Сперва-то, ясное дело, я и думать про розыгрыш не смел. Ведь такое горе у их яснословия, а вы еще и расследование ведете. А потом жадность меня обуяла, больно деньги хорошие заказчик посулил… И еще подумал, может, шутка эта отвадит вас от пифии… Забоялся я, что вы заодно с убийством невзначай разоблачите и наши маленькие… хитрости.

– Аферы, – безапелляционно поправил сыщик, и Савушкин даже счел необходимым подчеркнуть это слово в протоколе двумя чертами.

– Ну что вы, право, господин надворный советник! Я же все как на духу, – заканючил Золотцев.

Терентьев снова жестко приказал ему продолжать, и тот снова зачастил:

– Для розыгрыша я пригласил… Девицу… Такую… Особую… Актрису… Ну, почти…

– Проститутку? – устав от невнятного мямленья, в лоб спросил надворный советник.

– Д-да… Она живые статуи изображает… Пикантность такая… Для просвещенных господ… Пигмалион и Галатея… Понимаете?.. Я уверен был, что их яснословие вас, Дмитрий Николаевич, на ужин пригласит. Вы в ее вкусе мужчина… Ой, простите!.. В общем, я такое придумал… У их яснословия в приемной зале пять светильников в виде золотых женских фигур. Один я заменил на позолоченную живую женщину. Если бы все пошло, как должно, она бы стала украдкой от их яснословия шевелиться и позы менять, так, чтобы вы, Дмитрий Николаевич, заметили и заинтригованы бы оказались. А после бы, как бы вы на улицу-то вышли, она бы вас и к церкви должна была отвести.

– Нет, Золотцев, вы точно не в себе! – воскликнул сыщик. – Это как же вы себе представляли, что золотая баба в чем мать родила станет по Поварской фланировать?

– Естественно, по улице бы она не нагая шла, – возмутился фамильяр, – а в шалях! Но с золотым лицом.

– Шахерезада! – загадочно произнес Белецкий, переглянувшись с Рудневым.

Эту реплику Савушкин, припомнив давешнюю сентенцию насчет молящегося дурака, решил не записывать. И без того протокол у него получался какой-то безумный.

– Но все пошло не так! – меж тем сокрушался, очевидно, умалишенный свидетель. – Их яснословие заснули. Шлюх… То есть Галатея растерялась и перепугалась. Из залы вслед за вами выскочила. Насилу я ее перехватил и выдворить незаметно успел. И тогда же мне пришла идея, как все-таки вас в церковный сад выманить. Велел я Калисто, служанке ее яснословия, надеть господское платье и помелькать в нем перед вами… – Золотцев умоляюще сложил руки перед Анатолием Витальевичем. – Вы уж выпустите ее, господин надворный советник! Она ж ничего дурного-то не сделала!.. – Фамильяр снова поворотился к Рудневу. – А дальше вы, Дмитрий Николаевич, и сами все лучше меня знаете. Калисто вас в назначенное место привела, поверещала там для интриги… Она мне после сказала, что для вас там фейерверк был устроен. Стало быть, вас и впрямь порадовали?

– Не то слово! – буркнул Белецкий.

– Ох! Вот в этом-то и беда! – как всегда, не уловивший сарказма Золотцев сокрушенно схватился за голову.

– В чем беда? – уточнил Руднев. – Объясните же наконец, Иннокентий Федорович! Я, признаться, так и не понял, из-за чего вы тут у меня в ногах валяться пытались.

Подбородок у фамильяра заходил, и глаза вновь наполнились слезами.

– Подставил я вас, Дмитрий Николаевич! Шуткой своей беду накликал! – проговорил он, скорбно подвывая. – Разгневался оракул за вашу неуместную радость. Оскорбился, видать, тому, что непочтительно это, когда у его пифии горе. Так осерчал, что проклял вас за это! Через пифию нынче так прямо и изрек, и имя ваше назвал…