Они шли друг за дружкой не слишком долго. Если б Алешу не терзали гнев и голод, его нисколько не отяготил бы этот путь: по Ильинке до Маросейки, с которой они свернули в один из переулков, где обычно селились иностранцы.

Дом Ивана Венедиктовича оказался старым, зато каменным – не бревенчатым, в три этажа, нижний из которых утопал по середину окон в снегу. Свет ни в одном окне не горел. И немец, взойдя на крылечко, отпер входную дверь своим собственным ключом.

«Ну, хотя бы тут я словил удачу! – подумал Алешу. – Либо с ним в доме никто не живет, либо все уже спят беспробудно».

Он подождал, пока немец войдет и запрет за собой дверь. Почти сразу после этого заблистал свет в ближайшем к двери окошке: Иван Венедиктович явно зажег свечи в канделябре. А потом пошел с этим канделябром наверх – на второй этаж: Алеша наблюдал снаружи перемещение желтоватых огоньков.

Наконец, за одним из окон второго этажа они двигаться перестали – немец пришел, куда ему было нужно: в свою спальню или в кабинет. И дольше Алеша ждать не стал. Бог весть, собирался ли чернокнижник ложиться спать – и спал ли он вообще. А от мороза и голода у Алеши так уже вело голову, что он всерьез опасался, как бы ему не упасть без чувств прямо в снег. Так что медлить он не стал.

В тайнике мэтра, который Алеша успел уже осмотреть, помимо кошеля с золотыми монетами и стопки бумаг, упрятанной в кожаный футляр, имелась и небольшая шкатулка с драгоценностями. И в ней, среди прочего, Алеша обнаружил невиданной красоты перстень с большим ограненным алмазом. Явно – женский, так что мэтр никак не смог бы его носить. А вот самому Алеше он пришелся впору на указательный перст правой руки.

Надел он его нынче утром. И тотчас же повернул перстень камнем внутрь, к ладони – чтобы, чего доброго, кто-нибудь не углядел бы его сияния. Может быть, ученик музыканта не стал бы вовсе это украшение брать – не до побрякушек ему было. Но драгоценное кольцо, едва только Алеша его увидел, тотчас же стало частью его задумки. Как будто недостающий кирпичик встал на место.

Ученик музыканта побрел к утопавшим в снегу нижним окошкам. Он проваливался в сугробы чуть ли не по пояс, и снег набивался ему в валенки, почти сразу становясь ледяной кашей. Но всё же ему, Алексею Вострикову, в этом деле явно содействовали некие высшие силы: он быстро отыскал окно, рамы в котором оказались одинарными. То ли за ним находилась кухня, то ли какое-то иное помещение, где не знали, куда деваться от жара. Внутри до сих пор тлели угли в неком подобии жаровни, так что комнату озарял изнутри страшноватый красный свет – мерцающий, словно адский костер.

Алмаз в кольце не подвел: с его помощью Алеша вырезал оконное стекло быстро и почти бесшумно. Он боялся только, как бы стекло не разлетелось со звоном, когда он будет извлекать его. И в итоге прорезал себе рукавицы и в кровь располосовал пальцы, когда его придерживал. Однако боли он почти не ощутил – то ли из-за холода, то ли из-за яростного возбуждения, охватившего его. Он вынул стекло и положил его плашмя на снег, в котором оно мгновенно утонуло. А потом взялся обеими руками за раму и, низко наклонясь, перелез через подоконник.

Конечно, внутри могли находиться люди – скажем, прислужники колдуна. Но, во-первых, Алеша не думал, что в такую стужу челядь станет ночевать в полуподвальной комнате с одинарными рамами в окне. А, во-вторых, на крайний случай он прятал под тулупом еще один предмет, позаимствованный из тайника мэтра: большой нож с зазубренным лезвием. Он как раз поместился во внутренний карман Алешиного камзола – длинный и узкий, словно его пришили именно для тайного ношения клинка.

Впрочем, пока что нож не понадобился ученику музыканта. Алеша огляделся по сторонам и потрясенно прошептал:

– Да он прямо собственную кунсткамеру обустроил! Вот для чего ему потребовалось, чтобы тут стоял холод!

Прежде Алеше довелось побывать в настоящей кунсткамере – петербургской, – когда он ездил в новую столицу вместе со свитой царевны Марьи. Но здесь, в доме немца-колдуна, в склянках плавали не уродливые мертворожденные младенцы, как в Петербурге, а части тел, явно откромсанные у людей взрослых и, скорее всего, живых: кисти рук, языки, вырванные с корнем глазные яблоки, какие-то багровые внутренности. Алеша совершенно точно опознал среди них одну человеческую печень и два сердце – догадался по их сходству с коровьими. До того, как Алешу сделали музыкантом, он служил поваренком на царевниной кухне.

Алеша увидел и всякую мертвую живность, плававшую в спирту: бугристых коричневых жаб, несколько черных переливчатых гадюк, крысу со взъерошенной мокрой шерстью и оскаленными зубами. Наверняка там было и иное зверье, да Алеше недосуг было всё тут разглядывать.

В красноватом свете неугасимой жаровни он увидел в углу на подставке шандал – с одной-единственной незажженной свечей. И рядом лежало огниво: кремень, кресало и трут. Ученик музыканта сграбастал всё это и шагнул к двери. Она даже не скрипнула – словно её петли смазали маслом нарочно для Алешиного дела. Дом чернокнижника будто поджидал гостя.

Алеша зажег свечу в шандале, поднялся на второй этаж и там, за первой же открытой им дверью, обнаружил трапезную Ивана Венедиктовича. Там, на резном буфете красного дерева, заискрился в свете Алешиной свечи большой хрустальный графин с прозрачным содержимым.