Государевы люди дали промашку, приняв мэтра за колдуна. Настоящий колдун в этом деле имелся только один. И сейчас он стоял преспокойно, ни от кого не таясь, посреди Красной площади – рядом с отсеченной головой того, кто погиб из-за его навета. Быть может, злорадствовал, что его враг погубил свою душу – наложил на себя руки. Алеша сегодня заказал в церкви молебен об упокоении души раба Божьего Филиппа. Сделал это, хотя знал, что не должен был. Мало того, что мэтр был еретиком-католиком, так он еще и ушел из жизни совсем не по-христиански.

«Ну да, – прошептал Алеша беззвучно, одними губами, – а сажать людей на кол живьем – это, само собой, по-христиански…»

Глебов между тем умолк – не произносил более молитв. И вообще никаких звуков не издавал – даже не стонал. Хотя Алеша вообразить себе не мог: как царицыну полюбовнику удавалось молча это сносить – что в него медленно, вершок за вершком, впивается изнутри острие кола? Лишь судороги время от времени пробивали тело майора. И вот они-то были такими сильными, что весь кол, на который Глебова насадили, содрогался от них до самого своего основания.

Из-за поразительного сходства этих судорог с теми, что трепали неделю назад тело мэтра, у Алеши всё поплыло глазами. От ярости – не от слез. Все свои слезы он выплакал еще дня два или три тому назад. Так что царевна Марья Алексеевна явственно попрекнула его взглядом, когда третьего дня вызвала его к себе – и он вошел: в чистой опрятной одежде, с сухими глазами. Сама-то она плакала, не переставая. Наутро после смерти мэтра солдаты прибыли в её палаты вдругорядь, и на сей раз увезли с собой царевниного любимца – певчего Федора Журавского. Алеша подумал тогда: чтобы допросить его о мэтре. Ан нет! Оказалось, что приближенного царевны каким-то боком приплели к глебовскому делу – о злоумышлении против государя.

Впрочем, самого мэтра тоже, надо думать, притянули посмертно к этому делу. А иначе с какой бы стати его отрубленную голову выставили рядом с глебовским колом?

– Вот что, отрок, – сказала тогда Алеше царевна, – коль уж твой учитель мертв, надо тебя к какому-то иному делу пристраивать. До окончания поста побудешь здесь, в Москве. А потом, едва дороги просохнут, отправишься в Санкт-Петербург. Там, говорят, нужны на верфи юркие пареньки – которые в любую щель пролезут. Вот твои таланты там и пригодятся.

И она, промокнув глаза тонким платочком, глянула на Алешу с беспредельной неприязнью. Ясно было: царевна Марья полагает, что это он, Алексей Востриков, написал донос на своего мэтра. А заодно – и на певчего Федора. Потому она и не передает его государевым дознавателям – хотя, быть может, ей в том была бы прямая выгода. Так она могла бы показать венценосному брату, что ни в коем разе не станет жалеть свою челядь ради высшего, царева правосудия.

Однако опасалась царевна: как бы не попасть ей впросак! А ну, как этот паршивец, Алешка Востриков, у государя в милости? Так что отыщет способ ей, царевне, подгадить? А ведь Алеша и вправду мог бы это сделать – запросто. Мэтр часто откровенничал с ним. И, среди прочего, раскрыл своему ученику, по какой причине он, Филипп Корнель, попал в Москву.

– Мой приезд в твою страну, – как-то раз сказал ему мэтр, тщательно подбирая самые простые русские слова, – устроил Федор Журавский. – Он произнес это имя картаво, на французский манер. – Ради своей выгоды. Желал представить меня другой сестре царя Петра –Princesse Natalie[3]. – Выговорить слово царевна мэтр не мог, даже не пытался. – Федор знал, что она любила игру на клавесине. И что сама музицировала и выписывала себе из-за границы новейшие клавиры.

Со слов мэтра выходило, что Федор Журавский очень хотел раздобыть козыри против Натальи Алексеевны. На случай, если та опять вздумает передавать государю Петру Алексеевичу всё то, что царевна Марья по сестринскому доверию рассказывала ей об опальной царице Евдокии, с которой была очень дружна. Ведь Наталья уже не раз сообщала брату обо всем, что говорила ей Марья Алексеевна!

Но, когда Алеша это услышал, то решил: мэтр по своему обыкновению трунит над ним.

– А не проще ли было бы Федору, – спросил Алеша, – намекнуть Марье Алексеевне, что не стоит ей с сестрою откровенничать? Держала бы она язык на привязи… Ну, то есть – не болтала бы лишнего. Тогда дело самой собой и решилось бы. Нечего стало бы передавать – и вся недолга!

Сказав это, Алеша, впрочем, тут же подумал в огорчении: а не обидел ли он такими словами самого мэтра?

Мэтр тихонько рассмеялся – должно быть, его поразила Алешина наивность.

– Во-первых, – сказал он, – Princesse Marie[4] могла бы и отказаться слушать своего слугу. А во-вторых – в-главных, я полагаю, – у нее могли быть в этом деле свои расчеты. Если бы Princesse Natalie слышала речи про прежнюю жену царя, но промолчала бы, то стала бы для Princesse Marie…

Он защелкал пальцами, затрудняясь, как видно, подобрать подходящее русское слово. Но Алеша прекрасно его понял – и пришел ему на помощь:

– Она стала бы сообщницей Марьи Алексеевны! И тогда уже не Наталья Алексеевна могла бы навредить царевне Марье, а наоборот! Царь-то наш крутенек! Он и любимую сестру мог бы отправить в ссылку, кабы узнал, что та сговорилась с кем-то за его спиной насчет помощи бывшей царице Евдокии!

– Точно! – Мэтр хлопнул в ладоши – так порадовала его понятливость ученика. – Хорошо, что ты такой умный! Скоро я покажу тебе кое-что. И тебе надобен будет ум, чтобы это понять.

А неделю спустя француз повел Алешу к Новодевичьему монастырю, в стене которого он, как оказалось, давно уже обустроил хитроумный тайник.

– Это особое место, – сказал он Алеше тогда. – Оно и не в пределах освященной земли, и не за ее пределами. И потому тот никогда его не отыщет.

После этого он и поведал всё своему ученику про немца Ивана Венедиктовича. За исключением одной вещи: с какой стати немец-чернокнижник вздумал преследовать его, Филиппа Корнеля? А про содержимое тайника мэтр сказал только, что внутри лежит кошель с деньгами и «кое-что еще». Причем заставил Алешу поклясться памятью его родителей, что тот не попытается залезть в тайник. И сделает это, если только мэтр сам его о том попросит. Или – если мэтр умрет.

– В этом случае, – прибавил француз печально, – тебе, скорее всего, придется бежать из Москвы. Вот тогда деньги тебе и пригодятся.

– А кое-что еще? – Алеше до того хотелось про это разузнать, что у него даже ладони зудели от любопытства.

– Это – научные бумаги, – сказал мэтр. – Один умнейший англичанин – Исаак Ньютон – делал заметки, когда производил свои алхимические изыскания. И результаты этих изысканий – теперь здесь.

Алешу так поглотили воспоминания о том разговоре, что он вздрогнул от неожиданности, когда на Спасской башне начали бить куранты: наступила полночь.

Услыхал бой часов и немец-колдун. И как будто тоже удивился, что времени прошло уже так много. С недовольным видом он покачал головой и запахнул-таки свой плащ. Мороз крепчал, и, похоже, даже Иван Венедиктович это ощутил. Он еще раз окинул взглядом толпу вокруг – и Алеша опять прянул за людские спины. Однако предосторожность эта оказалась излишней. Колдун явно решил, что не дождется того, кто ему надобен. И, бросив еще один долгий взгляд на истерзанное тело Глебова, развернулся и пошагал от Лобного места прочь.