Четверть часа спустя Алеша считал свое дело сделанным. На душе у него от этого не полегчало – даже словно бы стало еще тяжелее. И виски сдавило еще сильнее. Но – ему пора было уносить ноги из дома Ивана Венедиктовича. Уходить тем же путем, каким он сюда пришел. Алеша приткнул страшную склянку мэтра, теперь – опустевшую, на стол в кунсткамере, заставленный всяческой диковинной посудой. Был уверен, что там её не отыщут. По крайней мере, не отыщут быстро – а только это ему и требовалось: немного времени про запас.

Деяние, которое он совершил в трапезной немца-чернокнижника, далось Алеше нелегко. И, пока он пробирался по дому обратно в кунсткамеру, одна часть его разума прямо-таки вопила от возмущения. Требовала, чтобы он вернулся и выплеснул за окошко содержимое хрустального графина, в который перекочевал яд из склянки мэтра Корнеля. Но другая часть Алеши – та, что хорошо помнила минувший день – делать этого решительно не желала.

Ну, и что с того, что отравленный шнапс мог выпить кто-то другой – не сам Иван Венедиктович? Если этот кто-то проживал с негодяем под одной крышей, прислуживал ему – так иной участи он и не заслуживал. С какой стати Алеша должен был этого кого-то жалеть? Разве этот неизвестный прислужник или гость колдуна пожалел бы мэтра, если бы с тем проделали то же самое, что и с майором Глебовым? Или – пожалел бы самого Алешу, если бы его до мяса исхлестали кнутом и швырнули потом в грязные сани, увезли бы в каземат? Алеша так не думал. Так что – тяжелый хрустальный графин, на котором изображен был плывущий лебедь, стоял сейчас на прежнем своем месте. Высыпанный в него желтый порошок растворился моментально – даже осадка не оставил.

– Что будет, то и будет, – прошептал Алеша. – Я не пойду на попятный. Мэтр, может, и пошел бы, а вот я не пойду.

И с этими словами он направился к окну с вырезанным стеклом, чтобы выбраться из «кунсткамеры» на улицу. Но – сумел проделать только половину пути.

Свечу он уже задул и вернул на полочку в углу – хотя и опустил в карман своего тулупа огниво, которое могло еще ему пригодиться. Но уголья в жаровне по-прежнему тлели. Так что окружающую обстановку Алеша мог видеть очень хорошо. Вот только – увидел он её вовсе не в красноватом свете, как до этого. Резко, без всякого перехода кунсткамеру вдруг заполнили отблески зеленоватых болотных огней. Точь-в-точь, как давеча – клавесинный ящик: перед появлением солдат в грязных ботфортах.

Алеша покачнулся – так резко ударило его дурное предчувствие. И ощутил, как задел плечом стеклянный шкафчик с колдовскими гнусностями, мимо которого он проходил, поглядел вбок, и – тут-то всё и началось. Иван Венедиктович устроил кунсткамеру на нижнем этаже своего дома явно неспроста. Он мог бы разместить её, скажем, под самой крышей, где её никто не увидел бы её с улицы. Ан нет – он выставил страшные экспонаты чуть ли не напоказ! Скорее всего, он и одинарные рамы оставил в её окне не просто так. Чернокнижник сотворил здесь ловушку с приманкой. И – ученик музыканта в эту ловушку угодил.