«Сбежал! – Алешу пробрало холодом сильнее, чем за весь этот беспредельно длинный день. – Я его все-таки упустил!» В голове у Алеши загудело, ноги подкосились, а руки так сильно стиснулись в кулаки, что, не будь нем рукавиц, его ногти наверняка взрезали бы кожу на ладонях. Всё было зря: и созерцание несусветных ужасов казни, и припасенный флакон, и все Алешины расчеты!

Но – почти тут же он осознал свою ошибку. Немец не сбежал – он просто встал вплотную к тем пикам, на которые насадили головы казненных. Так что Алеша перепутал в сумерках его голову с одною из отрубленных.

Вытянув вверх руку, на которой чернела кожаная перчатка, Иван Венедиктович скреб корку, что налипла на мертвых губах мэтра Корнеля. А когда соскреб достаточно, поднес руку в перчатке к носу – понюхал, поморщился. И быстро отряхнул пальцы о полу шубу.

«До него только сейчас дошло!» – понял Алеша.

Сердце его прорезала такая боль, что он застонал – по счастью, почти беззвучно, так что на гомонящей площади никто этого не заметил. Уж он-то, Алексей Востриков, с самого начала знал, какую смерть принял его мэтр – поскольку при его кончине присутствовал.

Тогда, неделю назад, он открыл замок клавесина, как только шаги пришлецов начали стихать. Удивительное дело: боль из натруженных Алешиных рук сама собой пропала. А все его тело подрагивало от захлестнувшей его горячей силы. Его кровь будто потекла по жилам вдвое быстрее. И даже в темноте закулисья он смутно различал очертания предметов – как если бы приобрел кошачье ночное зрение. Да он и всегда неплохо видел в темноте. Его матушка говорила ему когда-то, что эту свою способность он унаследовал от бабки.

Свою верхнюю одежду Алеша всегда оставлял у себя – в махонькой, зато отдельной комнатке, выделенной ему как придворному музыканту. И теперь ему пришлось бежать туда – на второй этаж – чтобы одеться и обуться. Но не мог же он выскочить на мороз в одном исподнем? Кое-как он натянул тулуп прямо на тонкую рубашонку, нахлобучил на голову овчинный треух и сунул ноги в валенки. Только после этого выскочил в переулок, куда обращены были задние двери царевниных палат.

Пока Алеша бежал к выходу, ему чудились в отдалении дома встревоженные голоса, вскрики и женский плач. Однако он отнюдь не был уверен, что всё это ему не примерещилось.

В переулке, куда он выскочил, было почти светло: в небе сияла луна, окна царевниного терема давали освещение, да и от снега вокруг казалось светлее. Нынешняя зима выдалась суровой, снежной, и даже сейчас, когда уже наступил март, уходить явно не желала. Но в этой разбавленной тьме видны были только следы от санных полозьев на снегу, да оттиски лошадиных подков и сапог с квадратными ногами. Ни саней, ни всадников Алеша не видел.

Он закрутился на месте, как весло в лодочной уключине – пытаясь понять, в какую сторону солдаты повезли мэтра. Оба конца переулка одинаково уходили в безвидную тьму, но слева от себя Алеша уловил конское ржание и отдаляющийся перестук копыт. Придерживая одной рукой спадающую шапку, он со всех ног помчал туда.

И то, что он бежал так быстро, чуть было его не сгубило.

За мэтром солдаты прибыли на двух санях. И арестанта, которому веревкой стянули руки за спиной, усадили на передние. Алеша разглядел фигуру мэтра – на которого поверх камзола набросили какую-то епанчу, чтобы он, чего доброго, не околел по дороге от холода. Для допроса-то он нужен был живым! А уж в допросной пыточных дел мастера нашли бы способ его согреть: кнутом и каленым железом. Но солдатская епанча с плеч мэтра вдруг упала – потому как все тело француза внезапно прошибла такая сильная судорога, что сани под ним слегка качнуло.

Это заметили и те, кто ехал с мэтром в одних санях, и всадники, следовавшие в арьергарде.

– Стой! Тпру! Останавливай! – на разные голоса закричали они.

И Алеша едва успел мотнуться в сторону – припал спиной к чьему-то высокому частоколу. А не то он сходу влетел бы в задние сани.

Вжимаясь в забор так сильно, как только мог, Алеша бочком, приставным шагом стал подходить поближе к тем саням, в которых ехал мэтр. Ученик музыканта точно знал: он обязан всё увидеть. Засвидетельствовать, что случится с мэтром. И света, который отбрасывали смоляные факелы солдат, оказалось вполне достаточно, чтобы Алеша ничего не упустил.

Мэтра, который часто и с присвистом втягивал в себя воздух, вынесли из саней, положили прямо на снег. И даже при свете факелов Алеша заметил, как побагровело лицо его учителя. Солдаты что-то кричали, кто-то даже пытался растирать мэтру лицо снегом – но тот явно уже не чувствовал ничего. Тело его вдруг вытянулось в струну, и его пробила еще одна сильнейшая судорога. А потом – повторилась еще раз, и еще. Рот мэтра растянулся словно бы в дьявольской усмешке, по его выбритому подбородку потекла густая зеленоватая пена, и Алеша ощутил резкий чесночный запах.

А потом Алешин учитель дернулся еще раз, изо рта у него вывалился почерневший язык – и более мэтр уже не шевелился.

Злобно матерясь, солдаты продолжили тереть снегом лицо мэтра – с заострившимися чертами. А потом стали трясти и теребить его бездыханное тело: сняв с несчастного музыканта веревки, распахнув на груди у него камзол и сорочку. И Алеша искренне дивился их усердию. Уж они-то, люди военные, бывалые, должны были понимать: кто умер – тот умер.

– Ладно, – старший из конвоиров, назвавший давеча мэтра Филиппом Корнеевым, цыкнул табачной слюной сквозь зубы, так что на снегу возникла протяженная желто-коричневая полоса. – Увозим его. Этот колдун успел что-то над собой сотворить, чтобы не попасться к нам в руки живым. Ну, а с колдунами тягаться – сие нам не под силу.