А сейчас, когда часы на Спасской башне отбили шесть, и на город накатывали сумерки, Алеша все еще стоял подле залитого кровью и рвотой лобного места. Всех приговоренных уже покарали. Одних – обезглавили, других – били кнутом нещадно, а потом увезли полуживыми в острог: положив на сани вверх спинами, кровавое месиво которых прикрыли грязными тулупами. Один только майор Глебов все еще корчился на своем шесте. Но при этом – невероятное дело! – не стонал и не плакал, а громким и ясным голосом читал молитвы.
Алеша не мог понять,каквсё это существовало в мире совместно? И музыка господина Рамо, и картины фламандца Рубенса, которые так любила царевна Марья, и храм Василия Блаженного – прекрасный, как если бы его из самого Рая спустили на землю, – и отрубленные головы с раззявленными ртами, и человек, внутренности которого раздирал заостренный кол, а люди рядышком стояли и глазели на это? У Алеши даже виски сдавило – от собственного непонимания и от бесполезных усилий его преодолеть.
Хотя, быть может, голова у него болела и кружилась просто от голода. С раннего утра у него даже хлебной крошки во рту не было. Он видел, как среди зевак шнырял разносчик с ременным коробом, в котором под тряпицей лежали горячие, исходившие паром калачи. И у Алеши были при себе деньги – их купить. Однако он боялся хотя бы на миг выпустить из виду Ивана Венедиктовича. Если б тот улизнул сейчас в толпу, это был бы конец Алешиной затеи. Не смог бы он отыскать его повторно, даже если бы ему самому пригрозили отрубить голову.
И существовала еще одна причина, по которой Алеша не решился бы прикоснуться к еде – пусть в животе у него будто военные трубы играли. В кармане его камзола, надетого под овчинный тулуп, лежал стеклянный флакончик с завинченной золотой крышечкой. Его мэтр Корнель всегда запирал в особой шкатулке. И никогда не говорил Алеше, где хранит ключ. Да тот сам подсмотрел как-то раз за учителем. Тогда-то он и увидел, как мэтр откидывает крохотную крышечку на своем перстне и с величайшей осторожностью, золотой ложечкой, насыпает внутрь какой-то мельчайший желтоватый порошок из этого флакона.
Имея при себе такую ношу, опасно было хоть что-то тащить в рот. Алеша затянул потуже пояс на тулупе, стараясь не замечать умопомрачительного запаха калачей. И уставился на своего врага – из-за спины дородной бабы в лисьей шубе и пуховом платке. Она жалостливо крестилась, глядя на адские муки Глебова, однако уходить с площади и не думала.
Иван же Венедиктович продолжал тереться возле пики, на которой индевела отсеченная голова мэтра. Но по сторонам немец уже почти не глядел: всё его внимание приковал к себе Степан Глебов, чье большое, сильное тело наотрез отказывалось умирать.
На Иване Венедиктовиче была иноземная шуба волчьего меха, крытая черным бархатом, а голову венчала мерлушковая шапка. Причем создавалось впечатление, что надел он и то, и другое только для виду – а в действительности никакого холода не ощущал вовсе. Ибо шубу свою он широко распахнул, так что под нею виднелся темно-синий, бархатный же, камзол с филигранными пуговицами, а шапку сдвинул на самый затылок. И выставил напоказ свои густые, с легкой проседью, рыжие волосы – парика он не носил.
Впрочем, могло статься, что сдвинул он шапку, дабы сподручнее было запрокидывать голову – глядеть на истекающего кровью и телесными соками Глебова. Немец не отрывал от его лица своих темных, непонятного цвета глаз. И его тонкие ярко-алые губы беспрерывно шевелились. Со стороны, вероятно, могло представиться, будто он читает молитвы – взывает к Господу вместе со Степаном Глебовым. Однако Алеша был непреложно уверен в другом: немец читал бесовские заклятья. И не просто так – а чтобы продлить мучения истязаемого майора. Не дать ему умереть. «Вот кто тут – истинный палач», – подумал ученик музыканта.
Тут по толпе прошло шевеление. Алеша услышал, как заржали лошади и как начали льдисто призвякивать по брусчатке их подковы.
– Государь, государь уезжает! – эхом понеслось среди зевак. – И царицу тоже увозят.
Народ – сколько его не переучивай – так и не привык именовать опальную цареву жену инокиней Еленой.
Немец тоже эти возгласы услыхал – отвернул голову от Глебова и посмотрел в ту сторону, где Алеша давеча видел карету с царем и сани с бывшею царицей. Не утерпев, мимолетно глянул туда и Алеша. Иззябшие преображенцы больше не стояли цепью – прокладывали дорогу через толпу для царской кареты. Открытые сани с сомлевшей Евдокией и двумя солдатами, бросившими её держать, тащилась следом. Алеша задержал взгляд на царевой карете и лишь через четверть минуты снова поглядел туда, где только что торчал Иван Венедиктович.