Алеша услыхал такой громкий и пронзительный визг, какого ему не доводилось слышать за всю свою жизнь. Визг этот всё длился, тянулся на непереносимо высокой ноте – и лишь мгновения через три или четыре Алеша осознал: визжит он сам. Боль, поглотившая собой всё его существо, была такой, что он решил: ну, всё, теперь-то уж он точно преставится. Не перенесет истязания.

В нос ему ударил запах жареного мяса. И Алеша подумал – сам удивляясь неуместности подобной мысли: сейчас он похож не на святого апостола Андрея, а на цыпленка из клавесинной пьесы господина Рамо. Цыпленка, которого будут поджаривать до хрустящей корочки. Алеша снова скосил глаза и увидел, как на его руке набухает страшной багровостью сдвоенный рубец от щипцов. Колдун уже отвел их в сторону: приблизил к Алешиному лицу. А другой рукой поднес к своим ухмыляющимся устам графин со шнапсом. И сделал из него два больших глотка.

– Ну, – обратился он к Алеше почти что ласково, – ты еще о чем-то станешь просить меня именем Христа? Может, о том, чтобы я немного подправил тебе твой курносый нос? А, может, еще кое-что тебе подправить? Станешь не только играть на клавесине, но и подпевать себе тонким голоском!

И он плавным движением перенес щипцы к срамному месту Алеши, которое еще никогда не казалось ему самому мальчику жалким и сжавшимся.

– Пожалуйста! – снова заныл Алеша, и слезы сами собой хлынули у него из глаз. – Я скажу вам всё, что вы  пожелаете. Только не терзайте меня!

Он чуть было ни прибавил опять: «Христом Богом молю»; да вовремя спохватился.

– Тогда вот тебе первый вопрос. – Немец опустил свои щипцы, но возвращать их к другим инструментам не поспешил. – Для чего ты пробрался сегодня в мой дом?

Алеша ответил, не медля – боясь, что иначе просто не решится это выговорить:

– Моя бабка – ведунья. И она говорила мне: колдуна можно лишить силы, если воткнуть нож ему в порог. Вот я и решил поквитаться с вами за смерть мэтра Корнеля. Я и ножик с собой прихватил! Вы ведь нашли его в моих вещах?

Колдун разразился хохотом, и Алеша перевел дух. Но уже в следующий миг щипцы вцепились ему в правый бок, ухватив кожу поверх ребер. И, хоть пыточный инструмент и успел уже чуть поостыть, боль была такой, что Алеша едва ни обмочился. А от его крика даже зазвенел хрустальный графин в руке колдуна – из которого тот сделал еще один глоток.

– Ты либо дурак, либо враль, каких свет не видывал, – без всякого гнева выговорил чернокнижник, и наконец-то отбросил щипцы – швырнул их к другим палаческим приспособлениям. – Ну, да ладно: в главном ты мне не соврешь. Иначе я тебя живьем в масле сварю. Так где твой мэтр хранил архив англичанина Ньютона?

Алеша знал, чем для него может обернуться дерзость. И всё же – он должен был выгадать время. А потому спросил:

– Хотите найти для себя новый источник богатства – неиссякаемый? Я ведь понял: в бумагах Ньютона говорится, как получить философский камень. Который якобы превращает неблагородные металлы в золото и позволяет жить вечно. Ради этого секрета вы лезете из кожи вон?

– Я делаю это не для себя! – заявил немец. – Я верну эти бумаги самому сэру Исааку – чтобы он завершил свои изыскания. Когда-то он отдал результаты своих трудов юному и неразумному русскому государю, когда тот посетил его страну. Отдал – чтобы избавиться от искушения довести дело до конца. Однако и глупцу было бы понятно: если бы сэр Исаак и вправду желал покончить со своими изысканиями, он просто взял бы, да и сжег все записи! Однако он так не поступил. И, стало быть, хотел оставить для себя возможность их вернуть.

Странное дело: Иван Венедиктович вроде бы и не разозлился на Алешины слова. Во всяком случае, щипцы пока больше не калил. И Алеша испытал к нему прилив благодарности за это. Боль в его руке и ребрах пульсировала таким яростным огнем, что Алеше казалось: от еще одного прижигания он просто вспыхнет, как фитиль свечи. Он не стал бы даже снова раздражать чернокнижника своими вопросами – если бы просто мог подождать того, что произойдет. «Если произойдет, – произнес у Алеши в голове мерзкий, трусливый голосок. – Ты ведь понятия не имеешь, подействует ли яд на колдуна?»

Дикий страх пронизал всё Алешино существо. И ученик музыканта подумал: надо было ему самому отхлебнуть яду из той склянки – не переводить его весь на немецкий шнапс. Но тут же он услышал свой собственный голос – который снова умудрялся задавать вопросы:

– Но почему же господин Ньютон просто не обратился к нашему государю – не попросил возвратить переданные на хранение бумаги? Или он опасался, что таким образом раскроет Петру Алексеевичу их истинную ценность?

– Какой сообразительный юноша! – воскликнул немец – и даже руками при этом всплеснул – так что из графина немного шпанса вылилось в печурку, и пламя в ней, ярко вспыхнув, окрасилось в синеватый цвет.

Сам же Алеша от этой похвалы почувствовал себя так, как если бы мерзавец хлестнул его по лицу тряпкой, которую предварительно вымочил в рвотной желчи. Но тут же ученик музыканта понял: немец всё ему врет. Этот ученый муж – Ньютон – понятия не имеет о том, что творит здесь его именем рыжий колдун!

А колдуна между тем вдруг резко повело вбок – так что он налетел ляжкой на свою печурку и едва ни опрокинул её. При таком ударе Иван Венедиктович должен был бы изрядно обжечься. Но он словно бы и не ощутил ничего – только сделал еще один глоток из кувшина с лебедем.

– Ну, так что? – спросил немец; язык его слегка заплетался. – Где твой мэтр хранил бумаги, что доверила ему царевна Наталья?

И Алеша – даже прикованный к пыточному столу – изумился тому, как причудливо судьба переплетает жизни людей. Вот – жила себе царёва сестра Наталья Алексеевна, пусть уже и не молодая, но вполне ещё крепкая женщина. И – жил себе французский музыкант Филипп Корнель: искатель приключений и знаток алхимии, составивший между делом одну тинктуру, оказавшуюся сильнейшим ядом. И вот – немолодая царевна влюбилась в музыканта, как и рассчитывали те, кто их друг с дружкой свел. Но – кое на что эти люди уж точно не рассчитывали: что царевна передаст своему возлюбленному на хранение архив англичанина Ньютона. И что чернокнижник Иван Венедиктович, который за этим архивом давно охотился, об этом прознает. А главное – никак не могли они ожидать, что рыжий немец решит отравить любимую сестру царя, чтобы потом в её смерти обвинили мэтра Корнеля. Так что теперь среди живых больше не было ни царевны Натальи, ни её возлюбленного-музыканта.

– Я скажу вам, где мэтр устроил свой тайник. Но прошу и вас – раскройте мне тайну. – Алеша чуть было ни прибавил: всё равно же вы собираетесь меня убить. – Как вы собирались добиться, чтобы мэтр вам обо всем рассказал – после того, как он попал в руки к государевым людям?

Задавая свой новый вопрос, Алеша весь сжался, ожидая: не схватится ли колдун снова за щипцы? Но тот вместо этого ответил каким-то странноватым, будто тусклым голосом:

– Я рассчитывал уберцойген[5] ваших фернемеров[6] оставить меня под четыре глаза[7] с Филиппом Корнелем. Я ведь эмальс[8] им помогал – когда нужно было ослабить ди цунге[9] неуступчивым ангеклагтам[10].

До Алеши так долго не доходил смысл услышанного, что он решил: боль от ужасных ожогов затуманила ему разум. Но потом он понял: Иван Венедиктович мешал русские слова с немецкими! И смысл этой абракадабры был таким: прежде рыжий колдун не раз истязал подследственных в государевых застенках – добивался признаний, а в благодарность за это ему пообещали приватную беседу с мэтром Корнелем.

Едва Алеша это уразумел, как произошла еще она вещь: хрустальный графин выпал из руки колдуна, ударился об пол и с мелодичным звоном разлетелся вдребезги. А следом за графином и сам Иван Венедиктович свалился на пол – рухнул вниз лицом.