Когда Алеша увидел чернокнижника, лежащего ничком на полу, то подумал: тот уже отдал Богу душу. И даже испытал досаду: негодяй ушел слишком уж легко – не в пример бедному мэтру Корнелю. Но потом ученик музыканта услышал хрипловатые, свистящие звуки: колдун продолжал дышать. Так что Алеша понял: надо поспешить, пока негодяй, неровен час, не очухался!

Жар в комнате помог Алеше: по его телу струился пот. Если б ни это, вряд ли он сумел бы вывернуть из кандалов свои запястья. Да и то: о ржавые кольца он порядком ободрал себе кожу на обеих руках. Хотя почти что и не ощутил боли: её отвлекла на себя горевшая огнем кожа над локтем и на боку. Вспышки этой боли были такими яростными, что у Алеши поминутно темнело в глазах, а раза два или три он едва не ухнул в эту темноту – чуть было не сомлел. Но всё же – он поборол дурноту. Не имел он сейчас никакого права становиться мнимоумершим.

Освободить ноги оказалось проще. Кандалы были стянуты обычными винтами, которые Алеша скрутил пальцами – без всяких приспособлений. Но, когда он спрыгнул со страшного железного лежака, колени у него подкосились. И он со стоном повалился на четвереньки – оказался почти что нос к носу со своим врагом. От чернокнижника воняло шнапсом, потом, и еще – чем-то пронзительно горьким. Такой же запах Алеша мимолетно уловил, когда давеча пересыпал желтый порошок из своего флакона в графин с лебедем. И тогда от этого мимолетного духа у Алеши чуть ли не на полминуты перехватило дыхание.

Но Иван-то Венедиктович явно был покрепче, чем ученик музыканта! И сейчас немец зашевелился, залопотал что-то. Хотя Алеша едва разобрал половину его слов:

– Если ты хаст гелоген[11] – сварю живьем… Но цуэрст[12] …

–Вась-вась? – переспросил Алеша дурашливым голоском – просто не смог утерпеть. – Сваришь меня живьем, ежели я соврал? Майн любер фройнд! Им Инферно[13] ищи теперь для себя подследственных! Ты подохнешь, и тебя станут фрескать[14] жуки и червяки.

Алеша коверкал немецкие слова нарочно – глумился над рыжим колдуном. И ему нравилось над ним глумиться. Благодаря этой злобной радости словно бы даже утихала боль от ожогов. И ученик музыканта должен был сделать над собой усилие, чтобы это глумление прекратить.

Кое-как мальчик встал на ноги, и бок его снова пронзила ослепляющая боль. Но он превозмог её: шагнул к груде своей одежды и пошарил во внутреннем кармане своего камзола.

– Есть! – прошептал он. – Рыжий мерзавец даже не проверил, что было у меня при себе.

И он вскинул правую руку – с кожаными ножнами, в которых лежал охотничий нож с зазубренным лезвием. При этом на указательном пальце Алеши блеснул перстень с алмазом, и ученик музыканта с удивлением понял: чернокнижник даже и не подумал забрать драгоценное кольцо себе! Вряд ли он был бессребреником – раз так жаждал наложить лапу на архив Ньютона. Скорее уж – все вещи из тайника мэтра Корнеля не давались в руки рыжему немцу. Алешин учитель тоже явно был – не лыком шит!

Ученик музыканта тут же хотел одеться, но два соображения удержали его. Во-первых, одежда сильно отяготила бы его – ведь сорочку пришлось бы напялить прямо поверх багровых, набухающих сукровицей, ожогов. А, во-вторых, его дело могло привести к тому, что вся его одежда изрядно перепачкалась бы. А Алеше еще предстояло идти в ней через пол-Москвы.

– Может, он всё-таки сам сдохнет? – пробормотал Алеша.

Он покосился на немца, который перекатился на спину и лежал, так же широко раскинув руки и ноги, как и сам Алеша давеча. По подбородку рыжего колдуна текла обильная зеленоватая пена – как неделю назад у мэтра, которого даже похоронить по-людски не удалось. Царевне Марье стало не до того. Заговор Глебова – хотя бы и мнимый – её саму обратил в преступницу: пособницу бывшей царицы Евдокии. Так что Марье Алексеевне впору было озаботиться тем, как собственную голову сохранить на плечах. И Алеша подумал – уже не в первый раз: а не было ли всё глебовское дело вызвано ухищрениями Ивана Венедиктовича? Не рыжий ли колдун самолично написал донос на несчастного майора, сделавшись его палачом? Не он ли поднял бурю, под покровом которой рассчитывал совершить всё, что ему будет потребно?

– Но теперь, – прошептал Алеша и повернулся к чернокнижнику, – тебе и самому не сносить головы.

Однако ученик музыканта больше подзадоривал себя. Словами было не передать, как не хотелось ему делать то, что он собирался. Но он просто не имел права оставить всё на волю случая. Вон, даже государь Петр Алексеевич приказывает отрубать головы уже мертвым врагам! Стало быть, опасается: как бы они не восстали при посредстве темного колдовства. А уж ему самому, Алексею Вострикову, всяко следовало опасаться колдунов – сильнее, чем державному венценосцу! Ведь ни гвардии, ни свиты, ни приближенных чернокнижников, вроде Якова Брюса, у Алеши для собственной защиты не было.

Да еще и оставался вопрос: а умрет ли все-таки колдун от яда мэтра Корнеля? Алеша ткнул рыжего немца босой ногой в голову; тот вяло заворочался и снова что-то забубнил себе под нос. Как знать, не чернокнижное ли заклятье? Может, он вызывал сюда новых заспиртованных гадов – родных братьев того, который куснул Алешу и заставил его лишиться чувств? Нет, мешкать и малодушничать было нельзя!

Алеша опустился на колени и размотал шелковый белый галстук на шее колдуна. Кадык рыжего немца ходил ходуном – как если бы он раз за разом пытался что-то проглотить. И по шее его катился пот – точь-в-точь как по телу самого Алеши.

Ученик музыканта до чертиков боялся исполнять задуманное – он боялся, что и это ему понравится. Но – он вызвал из памяти отсеченную голову мэтра Корнеля, насаженную на пику посреди Красной площади. А потом вытянул нож из ножен и ухватил его за длинную рукоять обеими руками. Минуту Алеша медлил – держа нож острием вниз. И, наконец, вонзил клинок точно в середину горла рыжего колдуна.

Нож пронзил шею чернокнижника насквозь: со скрежетом царапнул его позвоночник и вонзился острием в доску пола. Однако напрасно Алеша волновался, что кровь Ивана Венедиктовича его перепачкает: никакой крови из раны не полилось. Немец широко распахнул глаза и взмахнул перед собой обеими руками – как если бы хотел отогнать сильно куснувшее его насекомое. А из того места, куда воткнулся нож, вместо крови заструился густой, смрадный поток нечистот. Одновременно из внутренних полостей колдуна наружу вырвался целый рой жужжащих мух. Они вылетали не только из раны на горле, но также еще из ноздрей колдуна и из его раззявленного рта.

Алеша чуть отпрянул в сторону. Однако рук с рукояти ножа не убрал. И надавил на него всем своим весом, качнув его заточенной стороной в сторону пола. Рана расширилась, и поток нечистот, что заменяли колдуну кровь, возрос вдвое. Алеша едва не задохнулся от едкой вони – она била ему не в ноздри, а прямо в мозг. А чернокнижник затрясся всем телом; глаза его начали закрываться и открываться, но не одновременно, а поочередно: то правый, то левый. Рот его захлопнулся – с зубовным клацаньем, и мухи из него больше не летели. Они начали теперь выбиваться из глаз рыжего немца, выползая из-под его век.

Мухи эти – и прежние, и новые – не просто кружились в воздухе. Поодиночке и целыми скопищами они садились на голую Алешину кожу: на его лицо, на спину, на живот, на руки и на ноги, немилосердно их кусая. И Алеша чуть было не завопил от ожегшей его боли, когда мухи впились ему в сдвоенный ожог повыше левого локтя.

Однако дело нужно было довершить. Алеша опустил нож до самого пола, рассекая кожу, мышцы и связки колдуна. А потом выдернул свое оружие и нанес резкий рубящий удар – с противоположной стороны, где голова еще не была отделена от туловища. Удар вышел не таким уж сильным – нож застрял на полпути. Но – каким-то образом и этого хватило. Тело колдуна вдруг словно вскинулось над полом – приподнялось над ним и зависло в воздухе на пару мгновений. А потом его рыжеволосая голова откинулась назад на своей почти перерубленной шее – как крышка на чернильнице. И – всё закончилось.

Алеша даже не осознал сперва, что он снова может вдыхать воздух, а не адское злосмрадие. И что мухи больше не вьются вокруг него и не жалят – они вообще все разом исчезли. И что замершее неподвижно тело колдуна как-то вдруг сжалось и ссохлось – словно он умер много лет назад и был положен в сухой песок. И – что за окнами дома розовеет в небе рассвет.

Прошел уже целый час с тех пор, как Алеша закончил отпиливать голову мертвого колдуна, ухватил её за рыжие космы и зашвырнул в ту самую печку, где немец калил для него щипцы. Голова вспыхнула: ярким желтым пламенем, радостным, как новогодние шутихи. Алеша подождал, пока она прогорит до угольной черноты, и только потом, кряхтя и постанывая, будто старик, натянул на себя свою одежду. От её прикосновения он испытывал такую боль, словно щипцы повторно впивались в его тело. Однако он запретил себе об этой боли думать; что была эта боль – ведь с ним могли поступить, как с майором Глебовым! Ученик музыканта выбрался из пыточного застенка: низкая дверка страшной комнаты вывела его прямо в «кунсткамеру». И через окно с вырезанным стеклом он без всяких препон улизнул из дома чернокнижника. Все заспиртованные гады, все ожившие части человеческих тел из кунсткамеры пропали – как будто их здесь никогда и не было.

И сейчас Алеша, стараясь идти прямо и не качаться, как кабацкий пьянчужка, небыстро шагал к Красной площади. Он знал, что должен увидеть мэтра еще раз, теперь уж точно – в последний раз. Как бы ни повернулись события дальше, а ему, Алексею Вострикову, придется из Москвы бежать.

И этим утром подобраться к Лобному месту оказалось еще труднее, чем вчера днем. Гомонящий поток людей – утомленных бессонной ночью, злых, – двигался навстречу Алеше: народ расходился с Красной площади. Пока ученик музыканта доплелся от дома колдуна до близлежащих к площади улиц, солнце успело уже встать. И в его лучах человеческие лица выглядели серыми, точно небеленое полотно.

Алеша понял, почему все уходят. Но обращаться к кому-либо с расспросами долго не решался: от людей с такими лицами и по загривку схлопотать было недолго. А он и без того ощущал себя разбитым, как никогда в жизни. И не только из-за жгучей боли в руке и в боку. Но, наконец, он уловил обрывок разговора молодых мужика и бабы, явно – мужа с женой, которые брели, держась под руки, по Ильинке.

– Жалко все-таки его, болезного, – вздыхая, говорила баба.

– А нечего было инокинь соблазнять, – отвечал ей муж, но – без всякой злобы, просто почитая себя обязанным отвечать именно так.

И Алеша не утерпел – с поклоном обратился к этим двоим:

– Не прогневайтесь, – произнес он, – что я влезаю в ваш разговор. Но вы ведь о Глебове говорите? Он преставился, наконец?

– Преставился, преставился, – не дожидаясь своего мужа, закивала баба, – часа полтора тому назад. Вскоре после того, как на башне пять раз пробило. Его тут же с кола сняли и голову ему отсекли.

«А я в это же время отсек Ивану Венедиктовичу его рыжую башку», – подумал Алеша.

Он поблагодарил супругов – но к площади все-таки пошел. И очутился подле Лобного места как раз тогда, когда голову Глебова водружали на пику – в четырех или пяти головах от мэтра. И – удивительное дело: Алеше погрезилось, что лик мэтра Корнеля переменился теперь по сравнению со вчерашним днем. Он как будто посветлел, и мертвые черты француза чуть разгладились.

«Он будто знает, что его враг мертв», – подумал Алеша.

Он одарил мэтра долгим прощальным взглядом и двинулся – в редеющей толпе – с площади прочь.

«А если бы я мог, – спрашивал Алеша сам у себя, – посадить чернокнижника живьем на кол, как царь Петр посадил Степана Глебова? Сделал бы я это или не сделал?»

Он прикидывал и так, и этак: что же будет правдой? А потом решил: во имя того, чтобы отомстить за мэтра, он, быть может, и приговорил бы колдуна Ивана Венедиктовича к такой позорной и чудовищной казни. Но уж точно он, Алексей Востриков, не приказал бы напялить на колдуна шубу, шапку и сапоги – позволил бы ему умереть быстро, от мороза.

Алеша сам поразился тому, какое облегчение принесла ему эта мысль. У него даже слезы из глаз брызнули. И он разрешил себе поплакать целую минуту – но потом быстрым движением вытер глаза.

Ему нужно было поспешить к Новодевичьей обители – к тайнику мэтра. А туда было – топать и топать. Огниво по-прежнему лежало в кармане Алешиного тулупа, но ученик музыканта не собирался жечь бумаги хитроумного англичанина Ньютона. Алешина бабка по матери и вправду была потомственной ведуньей – зря немец прижег его щипцами, когда он это сказал. И бабка эта, которой сейчас и пятидесяти лет не стукнуло, знала грамоту и будто бы прижила Алешину мать от какого-то князя. А когда та вышла замуж за Алешиного отца, подалась в бега. И люди сказывали: она укрылась в непроходимых сосновых лесах где-то между Москвой и Рязанью.

Алеша считал: с деньгами, оставленными ему мэтром, он сумеет её отыскать. И уж вместе они разберутся: что там англичанин напридумывал со своим философским камнем? В то, что свинец может становиться золотом, Алеша не особенно верил. Но вот эликсир жизни, при помощи коего человек якобы мог обрести бессмертие и никогда не оказатьсяim Inferno –в это Алеше верить хотелось. Очень сильно хотелось. Ради того, чтобы такой эликсир добыть, и вправду стоило постараться.

Тут он увидел, что навстречу ему семенит разносчик: с огромной связкой бубликов через плечо, с укутанным в тулуп жбаном сбитня под мышкой – и с перекошенным от огорчения лицом. Торговец-неудачник опоздал: потащил свою снедь на Красную площадь, когда зеваки уже расходились прочь. Алеша уловил аромат сдобной выпечки и медового напитка – и только тогда осознал: он неимоверно, прямо-таки адски голоден.

– Эй, любезный! – окликнул он разносчика. – Сколько стоят твои бублики и сбитень? Беру и то, и другое!