Алеша был уверен, что укус мертвой змеи убил его на месте. И, когда он разлепил глаза, то мгновенно решил: он угодил прямиком в ад. Быть может, его отправили сюда за то, что он заказал панихиду по мэтру, наложившему на себя руки. Или – из-за вылитого в графин со шнапсом яда. Или – из-за того, что он не спас тогда своего учителя. Не попытался ничего предпринять, когда солдаты увозили его.

И вот теперь Алеша лежал, раздетый донага и растянутый за руки и за ноги, словно апостол Андрей на кресте, на каком-то жутком железном столе с кольцами-кандалами по углам. Кандалы стискивали Алешины щиколотки и запястья – однако не слишком туго. Явно предназначались для тех, кто был старше годами и шире в кости, чем ученик музыканта. А когда Алеша скосил глаза, то увидел свою одежду – кучей сваленную на полу чуть поодаль. Казалось, что его тулуп и камзол сами собой шевелятся, озаряемые багровыми, как в преисподней, огнями.

И всё же – Алеша явственно ощущал боль в руках и ногах от впивавшегося в них железа. Чувствовал голой спиной шероховатую ржавую поверхность стола, который словно бы нагревался. И чуял густой, как овсяный кисель, смрад: вонь свернувшейся крови, едкий запах раскаленного железа, прогорклый дух много раз нагревавшегося масла. Еще с тех времен, когда он был поваренком, Алеша все эти ароматы помнил.

«Я не умер», – подумал он. И эта мысль не принесла ему никакого облегчения. Ибо он сумел повернуть голову. И узрел на длинном столе сбоку от лежака, на котором его растянули, целый строй жутких приспособлений: глазной выдавливатель; пресс для сплющивания черепа; огромные железные крючья в форме кошачьих когтей – для сдирания с костей живой человеческой плоти; кривые ржавые пилы и тиски с винтами. Алеша видел когда-то изображения всей этой адской машинерии в одной старинной книге, принадлежавшей мэтру. И хорошо запомнил, для чего ужасающие инструменты предназначались.

А рядом со всем этим стоял рыжий немец – в длинном кожаном фартуке, повязанном поверх бархатного камзола. В правой руке колдун сжимал щипцы с длинными деревянными рукоятями. И держал концы эти щипцов, уже раскалившиеся докрасна, над открытым огнем небольшой печурки. А в левой руке чернокнижника поблескивал хрустальный графин со шнапсом – тот самый, на котором имелось изображение плывущего лебедя. Крышки в графине не было – она лежала тут же, среди выложенных в ряд пыточных инструментов. Но – Алеша понятия не имел: пил уже Иван Венедиктович из этого графина или нет.

– Вижу, мы можем поговорить, – кивнул немец, перехвативший Алешин взгляд. – И только от тебя одного зависит, насколько продолжительной и насколько неприятной наша беседа окажется.

И Алеша понял две вещи. Во-первых, по-русски колдун говорил слишком уж чисто и правильно – никаким обучением такого не добьешься. А, во-вторых, его, Алексея Вострикова, он не отпустит живым ни при каком повороте дела. Просто – если Алеша сразу скажет ему то, что он хочет услышать, чернокнижник не станет рассусоливать: убьет его быстро. Если же нет…

– Пощадите, господин немец! – заканючил Алеша, пустив в ход свой самый жалостливый, самый детский голос. – Не надо меня каленым железом, Христом Богом…

Он не договорил. У чернокнижника перекривило лицо, он выхватил щипцы из печурки и цапнул их раскаленными концами Алешину левую руку – чуть повыше локтя, с внутренней стороны, где находится самая чувствительная кожа. Несильно цапнул – надо было отдать ему должное: не вырвал кусок плоти из руки своего пленника, а просто ущипнул её.