После полудня Рама и Сита сидели подле хижины и беседовали, как вдруг перед ними показался олень необычайной красоты. Он был до того прекрасен и цвет его шерсти был так чудесен, что Сита пришла в восхищение. Олень блестел и сверкал, будто он был весь осыпан алмазами.

— Смотри, — воскликнула Сита, обращаясь к Раме, — какой чудесный олень!

Лакшман подумал, что на самом деле таких оленей не бывает и что это, по-видимому, какой-то обман. Но сказать вслух о своих опасениях он не решился из боязни, что Рама сочтёт его излишне подозрительным. Он надеялся, что Раме самому придёт это в голову.

Рассматривая с большим любопытством оленя, Рама промолвил:

— Да, очень красив. Мне до сих пор не приходилось видеть ничего подобного.

— Поймайте его живым и подарите мне. Я его приручу и возьму с собой в Айодхью, — попросила Сита. — Его вид поразит всех. Смотрите, какие он выделывает прыжки!

— Живым поймать его — дело нелёгкое, — ответил ей Рама.

— Мне бы хотелось, чтобы вы всё-таки поймали его; ну, а если не удастся, то из него может получиться превосходная шкура.

Тогда Рама взял лук и стрелы и пошёл вслед за оленем; Лакшман также присоединился к нему. Пройдя немного, он сказал Раме:

— Брат! Зря вы стараетесь — этот олень живым в руки не дастся. Прикажите, я пристрелю его и принесу вам.

— Вот поэтому я тебе ничего и не сказал. Я знал, что ты разгорячишься и пустишь стрелу. Лучше останься с Ситой, она совсем одна. Я всё же попробую взять оленя живым.

Сказав это, Рама так быстро помчался за оленем, что Лакшман не успел ничего возразить и ему ничего не оставалось, как вернуться к Сите.

А олень то появлялся совсем близко от Рамы, то скрывался в чаще деревьев. Иногда он был совсем рядом и казалось, что он уже выбился из сил, потом вдруг одним скачком он оказывался далеко.

Так он уводил Раму всё дальше и дальше, пока тот не устал и не понял окончательно, что взять оленя живым не удастся.

Марич убегать-то убегал, но боялся, что его замысел не удастся, так как Лакшман не пошёл вместе с Рамой, а остался с Ситой. Как же Раван похитит Ситу, если она будет не одна, а рядом с ней будет Лакшман? Представив себе всё это, он несколько раз громко прокричал:

— Лакшман! Сита!

При этих криках сердце Рамы сильно забилось. Он понял, что его обманывали, что здесь какая-то ловушка и что скорее всего какой-нибудь ракшас принял облик оленя. И зовёт он Лакшмана для того, чтобы тот прибежал сюда, оставив Ситу одну.

Рама, подумав об этом, тотчас отказался от мысли поймать оленя живым и выстрелил так метко, что олень сразу повалился замертво. Но всё же перед смертью ракшас успел выполнить свой коварный замысел.

Рама уже бежал со всех ног в сторону хижины, чтобы задержать Лакшмана и не оставить Ситу одну.

* * *

Между тем, когда Сита услышала из лесу крик: «Лакшман! Сита!», кровь в её жилах похолодела и в глазах потемнело. «Это голос любимого Рамы, — подумала она. — Наверно, с ним что-то случилось!» Зарыдав, она бросилась к Лакшману со словами:

— Мне страшно! Ведь это голос мужа! Наверно, он попал в большую беду, иначе зачем бы он звал нас на помощь! Беги посмотри, что с ним! Моё сердце готово разорваться на части. Беги скорее!

Лакшман тоже слышал голос, но он сразу же подумал, что это какой-нибудь ракшас устраивает им ловушку. Он не мог уйти и оставить Ситу одну. Поэтому Лакшман постарался успокоить её.

— Вы можете не опасаться за Раму, — сказал он. — За того, кто уничтожил четырнадцатитысячное войско ракшасов, можно быть спокойным. Скорее всего, брат возвращается с убитым оленем обратно. Я никуда не пойду; я не могу бросить здесь вас одну. Мой брат запретил мне это.

Но Сита гневно возразила:

— Зачем обо мне-то беспокоиться? Что, меня съест тут лев или волк? С мужем, наверно, случилось какое-нибудь несчастье, а ты сидишь тут сложа руки! Ты только на словах хвастаешься любовью к брату!

Оскорблённый этим упрёком, Лакшман ответил Сите:

— Я никогда не хвастался любовью к брату. Я хочу лишь быть ему полезным и беззаветно служить ему. Когда Рама уходил, то строго предупредил меня, чтобы я не оставлял вас. Уверяю вас, брату ничто не страшно. У кого же найдётся мужество устоять перед его стрелами? Не беспокойтесь так за него.

Отвернувшись от Лакшмана, Сита воскликнула в негодовании:

— Где ещё можно найти такое жестокое сердце, как у тебя! Услышать призыв брата о помощи и не броситься к нему! Вот уж справедливо сказано: друг может быть лучше брата, а родной брат — хуже врага. Я думала всегда, что ты мой помощник и защитник, а теперь вижу, что ты либо заодно с Кайкеи, либо трус и боишься отсюда уйти, чтобы не столкнуться с какой-нибудь опасностью! Никогда не думала, что ты такой трусливый и неблагодарный!

Эти упрёки и уколы пронзили сердце Лакшмана. Он любил брата истинно братской любовью, а Ситу почитал, как родную мать. Он готов был по одному знаку Рамы отдать свою жизнь. Ему не жалко было пролить всю свою кровь там, где упала хоть капля пота брата. Но он боялся, что в его отсутствие с Ситой случится какое-нибудь несчастье, что какой-нибудь ракшас придёт и обидит её, и тогда как он взглянет Раме в глаза? Если Рама спросит его, почему он ушёл, не послушав его и бросив Ситу одну, что он ответит в своё оправдание? Но когда Сита назвала его неблагодарным, трусливым и предателем, ему уж ничего не оставалось, как пойти на розыски Рамы. Взяв лук и стрелы, он с огорчением сказал:

— Дорогая невестка! То, что вы только что сказали, я не ожидал услышать от вас. Не дай бог, чтобы пришёл такой день, но если уж нужно будет, то я докажу, как брат жертвует жизнью ради брата. Я и сейчас говорю, что с братом ничего опасного не случилось, но, если вы мне приказываете идти, я иду.

С этими словами Лакшман скрылся в лесу.