Алим плохую погоду не переносит. Снег — это кокаин, которым он торгует, но настоящий товар его совсем не прельщает. Лыжная экипировка делает любого чувака, который её надевает, похожим на героя рекламы таблеток от тупости. Чтобы освоить склоны, надо пару сотен раз навернуться и выставить себя идиотом, а у Алима слишком много самоуважения для такого. Под дождём шлёпаются только те, у кого нет выбора: либо они рабы работы и должны пахать, когда мокро, либо они под каблуком у какой-нибудь бабы и бегают по поручениям, которые она сама не сделает, пока солнце не светит и птички не поют, либо они психи, которые рано или поздно утонут, как индюки: просто стоят под дождём, рот разинув. По мнению Алима, когда с неба валится дерьмо, правильных мест всего четыре: бильярдная, подпольная покерная, казино с коктейльными официантками, у которых декольте стоит разглядывать, а вот карты — нет, или постель с парой свеженьких девчонок. В плохую погоду с людьми случается всякое. Они скользят, падают и оказываются в инвалидном кресле, или их бьёт молнией, или они подхватывают пневмонию и неделями кашляют кровью — или что там делают при пневмонии, — потому что матушка-природа злая сука. И всё же вот он — в бурю, месит грязь, ботинки уже убиты, всё на нём — прямиком в мусорный контейнер. И ради чего? Ради того, что четырнадцать лет назад Нина Дозьер так его хотела, что обманом вытянула из него ребёнка, а теперь хочет забрать мальчишку себе, будто сама его сделала — вырезала из дерева и оживила, как Пиноккио. Алим промок, замёрз, ему хреново. Он так взбешён Ниной, что уже совсем не хочет иметь её вместе с Кубой; ему хочется только одного — убить её, жёстко, но медленно, если удастся затащить её куда-нибудь в сухое место. Он зол так, что не может представить, что ещё способно разогнать эту ярость сильнее, — и именно в этот момент они с Кубой превращаются в живые джукбоксы.

Его iPhone лежит сухой и целый во внутреннем кармане на молнии, когда из него взрывается музыка — на такой громкости, какой он от этого устройства никогда прежде не слышал. Он так пугается, что спотыкается, скользит и едва не падает в грязь, а Куба вскрикивает так, будто холодная призрачная рука схватила его за мошонку. Музыка орёт так, что телефон вибрирует в кармане Алима и быстро нагревается. Они крадутся за Ниной, прислушиваясь: не донесётся ли сквозь свист ветра и барабанящий дождь хоть какой-то звук от неё и мальчишки, — а она-то наверняка ловит любой звук, который издают они, и если это происходит с ним и Кубой, то, скорее всего, то же самое творится и с шестерыми их корешами. Алим теперь в ярости — той самой, когда успокоить может только кровь, — не только потому, что какой-то шутник-технарь их троллит, но и потому, что музыка — да чтоб её — это «Macarena» Los Del Río, чёртова танцевальная музыка, возможно, дольше всего державшаяся в чартах песня на свете: ничего жёсткого, ничего уличного — на шесть ступенек ниже Bee Gees. Мало того что эта музыка выдаёт их местоположение, так это ещё и позорище.

Алим расстёгивает куртку, суёт руку внутрь, расстёгивает карман, выхватывает телефон и пытается его выключить — не выходит. Телефон не отключается и не даёт выйти из музыкального приложения. А ещё там какое-то унылое видео — чистая дешёвая дрянь: идиоты в испанских костюмах пляшут и скалятся, мечутся по бальному залу так, будто им положено пеной изо рта исходить. Он двигает ползунок громкости — тот послушно уходит вниз, но музыка всё равно гремит в ночь.

Куба орёт матом и трясёт свой телефон, будто Los Del Río можно вытрясти из него, как соль из солонки. В бешенстве он швыряет аппарат в грязь и поднимает ногу, но не может заставить себя растоптать его — может, потому, что это не дешёвый одноразовый телефон, а может, и потому, что в контактах у него номера десяти или двадцати свежих девчонок, и ни один из них он на память не помнит. И ещё там фотки его лучших моментов — селфи той части себя, которой он больше всего гордится, снятые как раз в минуту взлёта, драгоценные сувениры, которые терять ему не хочется.

Спасти телефоны нельзя, но ломать их — ошибка. В доказательство Алим бросает свой рядом с Кубиным, разворачивается и ковыляет дальше — в ветер и дождь, к той части сада, где, скорее всего, Нина с мальчишкой. Может, она решит, что их позицию всё ещё обозначает «Macarena», а на самом деле они заходят на неё с другой стороны.

— Ты это предвидел? — догнав его, сгорбленный под капюшоном, спрашивает Куба.

— Что предвидел?

— Всю эту странную хрень.

— Я что, Нострадамус?

— Как она это сделала?

— Телефоны — это не Нина. И Aviator — тоже не она.

— Откуда знаешь?

— Она бухгалтер, и всё. Не какой-то гений-хакер.

Алим дрожит. Рубашка мокрая. Он забыл застегнуть куртку после того, как доставал телефон. Он подтягивает молнию.

— Значит, это пацан? — перекрикивая ветер, говорит Куба.

— У пацана нет техники, чтобы такое провернуть.

— Откуда знаешь?

— Ни у кого нет такой техники.

— Значит, у кого-то есть. Видео видел? Чувак, это был отстой.

— От такого и оглохнуть можно, и ослепнуть, — соглашается Алим.

Они отошли достаточно далеко от своих телефонов, чтобы слышать: «Macarena» играет где-то в другой части сада.

— Издеваются, — говорит Куба. — Найдём, кто это, устрою ему вскрытие на живую.

— Нина должна знать, кто это, — говорит Алим.

— Слушай, эта музыка душу жрёт, — говорит Куба.

— Могло быть и хуже.

— Как?

— Могла бы быть ABBA.

— Дерьмо, это могла бы быть «Dancin’ Queen».

— Я разве не это сказал?