Когда Калафас и Сантана приходят в квартиру на пятом этаже, Картер Вудбайн и Делман Харрис стоят друг против друга по разные стороны кухонного острова — молча и мрачно, будто эта гранитная плита служит алтарём, на котором кого-то принесут в жертву в полночь, а то и раньше. Адвокат одет в Dior Homme — чёрный костюм, белая рубашка, полосатый галстук, — тысяч на шесть долларов, и всем видом изображает надёжного традиционалиста. Куртка Харриса на молнии, от Hermès, в дерзком абстрактном узоре из зелёного, серого и чёрного, стоит почти как Toyota; под ней чёрная футболка, чёрные брюки Berluti и кеды Converse, на правом запястье — четыре или пять ярких браслетов Montecarlo из серебра и алютекса, на левом — часы Cartier Drive. С первого взгляда видно: он уверен, что закон ему не писан, хотя любой коп, хоть раз работавший в отделе по наркотикам, сразу бы опознал в нём крупную фигуру наркоторговли. Оба выглядят так, словно одевались по одному и тому же номеру GQ, только каждый не заметил именно тех страниц, которые приглянулись другому. Объединяют их напиток — чистый Macallan без льда — и оскорблённое чувство из-за непунктуальности Калафаса, которое они выражают не словами, а сжатыми губами и взглядами, острыми, как ледорубы.

Калафас не извиняется за опоздание. Он даже не признаёт его. У него своя повестка — как всегда.

— У вас есть фотография Мейса?

Снимок, напечатанный на глянцевой фотобумаге, лежит на острове лицом вниз. Не говоря ни слова, Вудбайн переворачивает его. Во внешности Майкла Мейса Калафас не находит ничего впечатляющего. Этот тип похож на ведущего телевизионной викторины, чья улыбка и любезная болтовня с участниками помогают одиноким, безработным и тем, кто не выходит из дома, как-то переносить боль жизни.

— Джулиан Грантворт, возможно, уже сказал вам, что мы ищем этого человека. Фотография поможет.

— Что сделал Мейс, раз вы на него охотитесь? — спрашивает Вудбайн.

— Я не вправе это обсуждать.

— Я не рядовой гражданин, мистер Калафас.

— Да, я в курсе.

— У вашего агентства и у меня общие интересы.

— Но это, — говорит Калафас, — вопрос национальной безопасности.

Вудбайн кивает и смотрит на свой скотч, не поднося стакан к губам.

— Национальная безопасность. Тогда давайте поговорим наедине.

— В другой комнате это всё равно останется национальной безопасностью.

— Идёмте, — настаивает Вудбайн.

Калафас вспоминает слова Грантворта в ресторане. У Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, — что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной.

Оставив Сантану и Харриса без объекта для их злобного раздражения, Калафас идёт за адвокатом через роскошно обставленную квартиру в спортзал. Комната примерно двадцать на двадцать футов. Тренажёров в ней нет.

— Раньше здесь вдоль стен стояли машины для круговых тренировок, — говорит Вудбайн, — но в моём возрасте всё это уже скучно. Я велел убрать.

Вместо тренажёров в комнате теперь один предмет — шезлонг, обитый тканью под леопардовую шкуру.

Пока Калафас разглядывает эту мебель, Вудбайн считает нужным пояснить:

— Теперь это комната для медитации.

Стены отделаны зеркальными панелями от пола до потолка; такой же зеркальной отделкой закрыта и дверь, через которую они вошли. Если окно здесь и есть, его спрятали за зеркалом. Одно отражение повторяет другое, множа эту встречу двух мужчин, а потолок отражает всё, что внизу.

Хотя Калафасу любопытно, что за медитации устраивает себе адвокат, он сдерживается и не спрашивает — не хочет, чтобы превосходный ужин у него в желудке скис.

— Этот Мейс, — говорит Вудбайн, — все эти безумные штуки, которые он умеет… Я понимаю, это вопрос национальной безопасности. Вы не можете мне сказать, и я не хочу знать. Но у меня есть предложение, выгодное нам обоим.

Они смотрят друг другу в глаза.

Вудбайн, должно быть, видит то, что ему нужно увидеть, потому что продолжает:

— Для некоторых из нас в новой Америке возможностей будет больше, чем вы когда-либо мечтали.

— Поэтому я и в лодке, — отвечает Калафас.

— Вы в курсе, что ваше агентство и я — деловые партнёры.

— Мне намекали, да.

— Бизнес прибыльный, прибыли хватит всем, к тому же у агентства и у меня общие идеологические цели.

— Новая истина, — говорит Калафас.

— Если бы вы немного поработали со мной, это ничем бы не отличалось от того, как со мной работают ваш директор Кэтрин Ормонд-Уоттли или заместитель директора. А они работают. Всё в семье.

После паузы, в которой он выглядит так, будто вспоминает целую череду глубоких личных утрат, Калафас говорит:

— Агентство — единственная семья, что у меня теперь осталась.

Адвокат напускает на себя выражение сочувствия, отточенное в зале суда.

— Сожалею.

Калафас пожимает плечами.

— Меня устраивает.

Адвокат прикрывает рот ладонью, словно решает, осмелится ли сказать то, что хочет, и смотрит на зеркальный потолок, где сверху вниз глядит на своё запрокинутое лицо — неуверенная душа, которая сама себе и единственный бог. Наконец он решается.

— Грантворту я не сказал, но Мейс уехал на моём Bentley.

— Неплохая машинка.

— Я хочу её вернуть.

— Почему вы не сказали Грантвортy?

— Я переделал Bentley.

— Надеюсь, не просто добавили плавники.

— Я могу отключать транспондер, когда не пользуюсь навигацией.

— Чтобы вас нельзя было отследить. Это не незаконно. Пока что.

— Тот же мастер ещё и сделал тайник. Не для наркотиков. Там незарегистрированная AR-15 и три миллиона наличными.

— Деньги на случай побега, — заключает Калафас.

— Вряд ли они мне понадобятся, но я сплю лучше, зная, что всё упаковано и готово. Я бы не хотел, чтобы АВБ узнало, что я сделал такие… приготовления. Это выглядит так, будто агентству я не до конца доверяю, а это не совсем так.

Они изучают друг друга не напрямую. Вудбайн поворачивает голову направо, а Калафас — вправо со своей стороны, то есть влево для адвоката, так что оба смотрят на противоположные зеркальные стены, где их отражения уходят в бесконечность.

— Так что за возможность вы упомянули? — спрашивает Калафас.

— Если найдёте Bentley, можете забрать себе те три миллиона, а машину вернуть мне — и мы в расчёте.

Они снова поворачиваются лицом друг к другу, и Калафас говорит:

— Вы, должно быть, очень любите эту машину.

— Дело не в машине.

— Я и не думал, что в ней.

— Дело в винтовке. В AR-15.

— Вы её уже использовали.

— Один раз. Четверо трупов.

— Вы адвокат-активист, — одобрительно говорит Калафас. — Раз у ствола уже появилась история, почему вы от него не избавились?

— Собирался, как только обзаведусь заменой. — Его рот кривится в оскале. — И тут, мать его, появляется Майкл Мейс.

Адвокат — опытный лжец, но Калафас — живой полиграф. Подробности про переделанный Bentley — правда. Три миллиона долларов — тоже правда. Но заявление, будто из этой винтовки убили четверых, — ложь. Оскал неестественен для человека, который всю жизнь в судах изображал серьёзность и достоинство. Мат здесь тоже не его стиль; это расчётливый нажим, призванный продать и злость, и саму историю. Bentley нужен ему больше, чем три миллиона, и причина не имеет отношения ни к машине, ни к винтовке.

— Три миллиона — сумма более чем подходящая, — говорит Калафас. — Но если транспондер навигационной системы отключён, как мне найти вашу машину?

— Там в основном сотни, но есть и несколько трёхдюймовых кирпичей из двадцаток. В одном таком кирпиче выдолблено место под транспондер.

— Он передаёт сигнал на ваш iPhone.

— Да. Но, может, он сдох. Или, может, у него ограниченный радиус, и к тому времени, как мы поняли, что Мейс забрал Bentley, тот уже вышел из зоны. Он каким-то образом взял под контроль здешнюю систему безопасности, запер нас внутри и на несколько часов после своего ухода заблокировал нам телефоны.

— Тогда чем этот транспондер мне поможет?

— Думаю, это задача, которую вы — с технологиями агентства у вас за спиной — сумеете решить. Мне это не по силам, но уж точно не вам. Хотя действовать нужно… без лишнего шума. Это между нами. Без третьих лиц.

Калафас хмурится и смотрит в пол, словно пытается распутать какой-то Гордиев узел.

— Как вы объясняете, что Мейс не попал на ваши записи с камер?

— Должно быть, он как-то захватил управление системой, заморозил камеры и просто прошёл мимо.

— Что говорит ваша охранная фирма?

— Сказали, это невозможно, — значит, их больше нет.

Калафас поднимает взгляд.

— Больше нет?

— Как я мог им доверять? Я вышвырнул их и велел немедленно прекратить обслуживание. Кэтрин порекомендовала другую компанию.

— Кэтрин Ормонд-Уоттли?

— Да. Компания со связями в АВБ, военный подрядчик, техника у них лучше, чем у тех, с кем я работал. Завтра установят.

— То есть сейчас охраны у вас нет?

— Видео нет, сигнализации нет, но через электронные замки никто не пройдёт.

— Майкл Мейс прошёл.

— Не думаю, что Мейс вернётся, — говорит Вудбайн. — А жаль. Хотел бы я, чтобы вернулся: был бы шанс по нему отработать.

Калафасу не нужно проходить через электронные замки. Он уже внутри.

Смотря мимо адвоката, он разглядывает зеркальный фокус с бесконечными отражениями. Бесконечный Дуранд Калафас — верное выражение его судьбы, а вот истина о перспективах Вудбайна совсем не та, что обещают зеркала.

— Слушайте, так что — да или нет? — спрашивает адвокат.

— Да или нет чему?

— Сделке.

— Безусловно. И вы не пожалеете, что доверились мне. Но тут ещё вот что насчёт Руди Сантаны.

Калафас делает паузу.

— Ему показалось, что, опоздав, я проявил к вам неуважение. Он сделал одну глупость, чтобы произвести на меня впечатление.

Выражение лица Вудбайна — изумительно многослойное: лёгкая, печальная досада; самый проницательный присяжный принял бы её за искренность.

— Мне нужны люди, которые могут быть связующим звеном между мной и зверьём с улицы, обеспечивающим поток товара. Сантана и Харрис не идеальны, но лучше я не нашёл.

— Понимаю. Но, думаю, вам стоит знать: Сантана назвал три имени, чтобы показать, насколько высоко вы стоите на лестнице.

Калафас повторяет эти имена. Брови адвоката ползут вверх.

— Для вашего же блага, мистер Вудбайн, вам бы поговорить с Сантаной о благоразумии.

— Поговорю, — заявляет Вудбайн. — Сразу же, как только вы уйдёте.

— А пока — этот транспондер привязан к вашему смартфону.

— К одному из них. Я держу его только для этого.

— Он мне понадобится.

— Он на кухне, на столешнице, — говорит адвокат, направляясь к выходу, мимо шезлонга в леопардовой обивке, бесконечно размноженного отражениями и предлагающего безграничное число лож для сосредоточенного созерцания бог знает чего.

Бывший спортзал, а ныне комната для медитации, кишит копиями Калафаса и Вудбайна, которые движутся к выходу из бесчисленных направлений, гибко складываются и выскальзывают из углов комнаты, отступают от двери в тех же отражениях, где одновременно идут к ней. Эти калейдоскопические образы могли бы сбить с толку, но Калафас не теряется: всё его внимание сосредоточено на действии, которое он должен совершить. В то же время этот стройный хаос из адвоката и нападающего во всех их вариантах мешает цели распознать опасность заранее.

Калафас достаёт из кармана маленький аэрозольный баллончик с хлороформом.

— Ах да, ещё одно, забыл сказать.

Вудбайн поворачивается, и Калафас брызгает ему в лицо. Все Вудбайны в комнате — любого размера, идущие или возвращающиеся в отражениях, — валятся на пол.

Уважаемый партнёр фирмы «Кравиц, Бенедетто и Спакман», чьи коллеги в этот момент заняты другими уголовными предприятиями, не мёртв — только без сознания, на полу комнаты для медитации. Пока что именно этого и хочет нападающий на него.

Когда Калафас входит в кухню, Руди Сантана и Харрис пьют скотч и смотрят телевизор, который выдвинулся из острова на моторизованном лифте. Они зачарованно пялятся на декольте какой-то актрисы и оживлённо спорят, больше ли у неё великолепная грудь, чем у другой актрисы, которой они тоже восхищаются и которую с удовольствием бы уложили в постель. На миг они не замечают Калафаса.

Ни у кого жизнь не бывает ровной дорогой от колыбели до могилы. Бедные и богатые, мудрые и глупые, умные и тупые, красивые и некрасивые — все время от времени страдают, идя по миру. Физическая боль, душевная мука, тревога и неудачи, одиночество и горе выпадают каждому, пусть и не поровну. Калафас пришёл к выводу, что боль жизни мы переносим, укрываясь в мечтах. Мы мечтаем разбогатеть, влюбиться — и быть любимыми — идеальным спутником, получить признание за тот талант, который у нас, возможно, есть, завалить в постель актрису с эпическим декольте. По мнению Калафаса, эти мечты — такие же наркотики, как марихуана, кокаин и героин, и все они, кроме одной, могут тебя погубить, если не знать меры. Единственная такая мечта, которая наверняка принесёт подлинное удовольствие и избавит от страданий, причиняемых людьми, — это мечта об абсолютной власти над другими, но лишь если ты осуществляешь эту мечту.

Когда Сантана и Харрис наконец отрывают взгляд от декольте, на котором задержалась камера, — в правой руке у каждого по стакану Macallan, — Калафас осуществляет свою мечту. Он в упор всаживает Сантане одну пулю с цельнометаллической оболочкой в лицо, Харрису — вторую в горло, затем обходит угол острова и смотрит вниз, на их тела, рухнувшие в брызгах крови, мозгов и пролитого скотча. Руди мёртв; архитектура его лица переделана так, как не вообразил бы и Пикассо. Из Харриса вырывается хрип вместе с кровью, которая бьёт между пальцами руки, прижатой к горлу. Калафас говорит:

— Куртка Hermès — это высокая мода, но быть модным — мечта особенно мелкая.

И всаживает в него ещё одну пулю.