Иногда Алим слишком уж заводится — себе же во вред. Он это знает. Он вообще очень хорошо себя знает. Он из тех, кто привык добиваться результата и не терпит помех. Самые худшие помехи — это люди, и он убил их больше, чем следовало бы. О чрезмерных убийствах он не жалеет и ничего аморального в этом не видит. Ничто не аморально, если ты сам не считаешь это аморальным, а даже если считаешь — всё равно ты неправ. Такова философия Алима Саттера. Когда он признаёт, что убил больше людей, чем стоило, он лишь имеет в виду, что иногда грохнуть коварного мудака не стоит связанных с этим рисков. Если бы он лучше держал свой азарт в узде, то порой не убивал бы, а просто калечил бы чувака на всю жизнь, или, если эта помеха любит свою мать, Алиму разумнее было бы только изуродовать суку и пригрозить её замочить, чтобы держать в узде её маменькиного сынка. Экстаз, всепоглощающее упоение от того, что стреляешь противнику в лицо или вываливаешь ему кишки на ботинки, если Алим неосторожен, быстро превращается в исступление — в такой дурманящий восторг, что можно допустить серьёзную ошибку. Он знает, что должен следить за собой, чтобы здоровый азарт не перерос в безумие. Он лучше всех, кого встречал, понимает самого себя.

Сейчас, подгоняя Кубу, чтобы тот таранил Explorer, он понимает: злость на Нину уже раздулась в ярость, а ярость может испортить азарт и подтолкнуть к самым жестоким и самым глупым решениям. Но это не его вина. Это она его до такого доводит. Забрала мальчишку и сбежала, потом не сдалась на блокпосте, как должна была, а теперь ещё заставляет гоняться за собой по этому зомби-лесу. Будто прямо при его корешах всё время твердит, что отрежет ему хер, — или будто считает, что уже отрезала, опозорив его.

Хуже всего то, что она ведёт Explorer так, словно закончила какую-нибудь голливудскую школу каскадёрского вождения с отличием. Не считая того, что чиркнула правым задним крылом по стволу, она так ловко гонит этот полноприводник, что Куба не просто не догоняет её — он уже начинает отставать.

— Не дай этому случиться, — предупреждает Алим.

— Всё нормально, босс.

Всё не нормально, и то, что Куба называет его «боссом», лишь подтверждает: подлиза сам это понимает.

— Хочешь кусок этой щёлки, — говорит Алим, — лучше догоняй её побыстрее. Чем дольше тянешь, тем больше шансов, что я сверну ей шею раньше, чем ты разденешь её для дела.

— Меня это устроит, — отвечает Куба.

— Устроит? Что именно устроит?

— Ты сделаешь что тебе надо, потом и я своё сделаю, лишь бы она ещё тёплая была.

— Блин, ты жутче этих мёртвых деревьев.

Ухмыляясь, Куба признаёт:

— У меня свои методы.

* * *

На пассажирском сиденье Джон сидит натянуто, как струна; в руках у него телефон — светящийся прямоугольник.

— Что делает Майкл?

— Спасает нас.

— Откуда ты так уверена?

— Увидишь.

— Ничего не происходит.

— С тех пор как он ответил на наш пост, всего минута прошла.

— «Девятый час».

— Ещё какой.

Огромный сад кажется пространством выгоревшего мира: чёрные, измученные деревья с мучительно ломаными линиями ветвей стоят, как памятники гибели человечества в последней войне всех против всех, а внедорожники бандитов — как роботизированные кары, рыщущие по развалинам, чтобы добить уцелевших. Никогда в жизни Нине не было так страшно, как сейчас. Эти бесплодные, но упорядоченные заросли вызывают в памяти ужасы — от сцен из фильма Джеймса Кэмерона до Голгофы, погружающейся в полуденную тьму. И всё же в опасности — как и в утрате, и в скорби — она, как всегда, замечает мгновения странной красоты. Скользящий свет серебрит воду, бегущую по чёрной коре. Воздух на краткий миг густо усыпан алмазами дождевых капель, сорванных ветром. На секунду узор подсвеченных ветвей кажется логограммами, плывущими в воздухе и несущими мистический смысл, — словно утешительные послания на языке, который она знала в прошлой жизни и узнает снова в жизни после этой. Кто-то сказал бы, что это недостаток, но Нина считает это даром: видеть красоту и надежду, которую она означает, даже в самых уродливых мгновениях жизни.

Нет ничего более отчаянного и более страшного, чем погоня Алима и семерых его холодноглазых варваров, разряженных в своё декоративное золото, у каждого из которых по два ножа и за плечами больше смертоносных операций, чем у врача из лагеря смерти. Если они заберут Джона, в ход пойдут и их мощное давление с угрозами, и все плотские соблазны — лишь бы сломать его, искривить, развратить. Он будет сопротивляться. Он хороший мальчик. Но он всё-таки мальчик. И даже если он будет держаться до тех пор, пока у них не лопнет терпение, кончит он в безымянной могиле. Такие извращённые люди насмехаются над добродетелью, но на самом деле боятся её и не станут долго терпеть её рядом. Как главарь банды, Алим не может допустить, чтобы его легионы решили, будто от его семени родился юноша чести и прямоты. Ещё сегодня он сказал: Я тебя убью раньше, чем увижу, как из полного мужика ты превратился в жалкую ползающую тварь и позоришь меня перед всем миром. Это были не просто понты. Он говорил всерьёз. И насчёт своей судьбы Нина тоже не питает иллюзий: столько из них, сколько захотят, пустят её по кругу, а потом, когда закончат, жестоко убьют и голую затолкают в глубокую яму.

Другой машины у неё никогда не было, и на этом Explorer она намотала сто сорок тысяч миль, так что он почти как продолжение её тела, пока она маневрирует в яблоневом лабиринте, ожидая, что Майкл сотворит чудо. Несмотря на возраст машины, Нину меньше тревожит, что подведёт сам Explorer, чем то, что подведёт сад: что мёртвое дерево вдруг выдернет из размокшей земли гнилые корни и рухнет на неё. Несколько минут назад она объехала упавшее дерево, наполовину перегородившее перекрёсток. Несколько раз переезжала обломанные ветви, и они грохотали по днищу, но ветки были либо трухлявые, либо уже сильно надломленные, так что вреда не причинили. Везение вряд ли продлится долго.

Сзади справа в Explorer возникает дребезг. Может, повреждённое крыло разболталось.

Сбрасывать скорость нельзя. Плохие парни в своих гламурных тачках нашли другие проезды с севера на юг. Безрассудно ускоряясь, они снова выходят ей в параллель.

Что бы Майкл ни смог сделать, Нине нужно вырваться из сада. Ряды здесь упорядоченные, но местность коварная, и рано или поздно она подбросит ей такой сюрприз, от которого не уйдёшь.

И ещё ей нужно уйти вперёд достаточно далеко, чтобы выкроить пару минут и найти на машине транспондер-маячок, который они на неё поставили. Если быстро не найдёт, дальше они с Джоном пойдут пешком.

Дребезг усиливается и превращается в яростный стук.

* * *

У Кубы своя философия: думай позитивно, не притягивай к себе беду переживаниями. Алим к этой философии относится с презрением — для неё он знает словечко, которое услышал в одном фильме, когда залипал в стриминге, потому что не спалось. Магическое мышление. В отзывах писали, что фильм ржачный, но он был смешон примерно как геморрой. Там один дурак-актёр обвинил другого дурака-актёра в «магическом мышлении», и Алим сразу понял: это точное и важное понятие. Почти все, кого он знает, в той или иной степени этим занимаются: убеждены, что если во что-то верить, то оно от этого становится правдой. Для Алима такие люди полезны: как только понимаешь, в какой фантазии они живут, их легко направлять и использовать.

Философия Алима проще — чему улица научила, то и правда: дерьмо есть дерьмо, люди есть люди, и многих можно купить деньгами, виной или страхом. Так он и себя, и корешей держит подальше от тюрьмы — по большей части, — даже когда их стопки досье приходится хранить в папках с кольцами. Если политик или окружной прокурор хочет верить, будто ты жертва системы, — играешь жертву и фабрикуешь убедительные доказательства против обвинителя или против копа, который тебя взял. Если люди с магическим мышлением хотят верить, что ты борец с несправедливостью, — говоришь правильные слова и жертвуешь деньги или личное время группам общественных активистов, которые в это свято верят. А если, с другой стороны, у них хребет из масла и им хочется считать тебя всесильным и слишком опасным для конфликта, — подкрепляешь это ощущение, взяв страницу из «Крёстного отца» и подкинув им в постель отрубленную лошадиную голову. На деле это, конечно, не лошадиная голова и не постель. Иногда тебе рубят домашнего питомца и кладут в холодильник. Иногда твою любимую сестру неожиданно навещает крупный мужчина и восемь часов тихо и терпеливо объясняет ей, какой будет её жизнь, когда она ослепнет и станет парализованной. Иногда у соседа сгорает дом вместе с семьёй, а на похоронах к тебе подходит незнакомый скорбящий и на минуту задерживается, чтобы сказать, как ему будет ужасно жаль, если с тобой и твоими детьми случится что-то подобное.

А сейчас, поскольку Алим не верит в магическое мышление, поскольку он за реальность, за то, чтобы смело встречать любой вызов и добиваться своего, он достаёт Heckler & Koch Mark 23 — больше двух с половиной фунтов веса, магазин на десять патронов, заряжен .45 с цельнометаллической оболочкой, — серьёзную пушку, которую не таскают для того, чтобы постреливать крыс на городской свалке.

— Чёрт, Куба, мне плевать на это рысканье и заносы на скользкой, как лёд, грязи. Догоняй суку. Тарань её сейчас, или будут последствия.

— Последствия?

— Чего я сказал?

Лоб у Кубы вдруг покрывается влажным блеском.

— Иисусе, Алим.

— Не приплетай тут Иисуса.

— Хорошо.

— Не приплетай тут Иисуса!

— Понял. Всё понял.

— Тарань суку!

— Делаю, — говорит Куба и жмёт на газ.

— Останови её сейчас.

Даже если чувак тебе кореш и лучший друг, он всё равно должен где-то глубоко внутри тебя бояться, должен знать, что у тебя запал всегда короткий и уже горит. Иногда надо включать Джо Пеши — быть как тот псих, которого он играл в «Славных парнях». Иначе даже твой главный кореш может задуматься, что корона лучше сядет на него, чем на тебя. Как и всем, Алиму нужны друзья, но он никогда не забывает: лучший друг — это потенциально худший враг. Не полнолуние заставляет твоего кореша перекинуться на тебя оборотнем, а проявленная тобой слабость.

Куба давит на газ, и Aviator рвётся вперёд. Всё, что сад за годы умирания скинул с себя — листья, плоды, кору, — гниющая жижа и грибок, который в ней живёт, — хлюпает по днищу и брызжет из-под колёс. Нос машины клюёт и подскакивает, раму трясёт, зад хочет сорваться в занос, но вспотевший Куба крепко держит вырывающийся руль. Они быстро нагоняют старенький Explorer: мотор у него слабее, от Lincoln ему не уйти. Всё ближе, всё быстрее. Лицо Алима пылает от возбуждения: он уже видит, как Explorer встаёт намертво, вжатый в дерево, как он рвёт водительскую дверь и вытаскивает Нину из-за руля, швыряя в грязь. Когда мальчишка это увидит, он поймёт, кто хозяин в этой семье, у кого власть и у кого она всегда будет.

До тарана остаются считаные секунды, когда двигатель Aviator глохнет. Lincoln не чихает, не кашляет — просто отрубается. Ford уходит вперёд. Lincoln теряет ход в болотистой грязи и лесном опаде и быстро останавливается.

— Это что за хрень? — требует Алим.

Нажимая на стартер, Куба говорит:

— Не я.

— Заводи.

— Он мёртвый.

— Да ну нафиг. Ещё раз.

— Мёртвый. Всё, мёртвый. Убери это.

— Что убрать?

— Эту пушку у тебя в руке. Я ничего не сделал.

— Фары горят, дворники работают.

— Значит, не аккумулятор.

— Да без тебя понял.

— Только мотор. Это не я.

Задние огни Explorer уменьшаются в буре.

Алим поворачивается и смотрит в пассажирское окно. В параллельных проездах три пары фар просвечивают сквозь мёртвые деревья и косой ливень, но видны достаточно, чтобы понять: они стоят на месте. Движется только Explorer.

Куба тоже это видит.

— Как они это сделали?

— Кто?

— Да копы, кто ж ещё.

— Какие копы? Ты копов видишь?

— Нам хана, если это копы.

— Никаких тут копов.

— Но что-то же тут творится, мать его.

Алим смотрит в лобовое стекло как раз в тот момент, когда Explorer гаснет. Фары не тают в темноте — они просто разом выключаются. Explorer уже на пределе видимости в буре: маленькая серая масса, едва похожая на внедорожник, и больше не удаляется.

— Её тоже остановили.

— У неё даже света нет, — говорит Куба.

Алим убирает пистолет в кобуру.

— Пошли.

— Он же мёртвый.

— Машина — да. Мы — нет.

Алим натягивает капюшон куртки и открывает дверь.

* * *

Aviator, который нагонял Нину, вдруг отстаёт, как и внедорожники в других северо-южных проездах. Похоже, все они внезапно встали.

— Майкл, — говорит она, и у Джона вырывается короткий смешок облегчения.

Передышка от ужаса длится недолго. Что-то, связанное с ударом о дерево, который казался пустяком, наконец даёт о себе знать. Дребезг превращается в громкий стук. Стук взрывается трёхнотным звоном, словно железный колокол. Explorer яростно трясёт. Приборная панель вспыхивает россыпью предупреждающих огней, некоторые из них Нина никогда раньше не видела, а стрелка топлива падает на ноль. Explorer катится и останавливается. Двигатель мёртв.

Она выключает фары. Хочется верить, что от Алима и остальных они уже достаточно далеко и те подумают, будто она просто ушла из виду. Но рассчитывать на это нельзя.

— Дальше пешком, — говорит она, забирая телефон у Джона. — Сумку бери.

— А чемоданы? Вещи сзади?

— Всё оставь. Возьми только Tac Light из бардачка, но не включай.

Открывая дверь, под градом дождя, она слышит голос Майкла из телефона:

— Почему вы перестали двигаться?

— Машина встала, — говорит Нина. — В дерево влетели, бак пробило. И ещё что-то, не знаю. Нам надо бежать.

— Выключи телефон и спрячься где-нибудь. Береги заряд. Я буду отслеживать вас по нему. Могу быть там часа через два, может, даже раньше.

Она выключает телефон, натягивает капюшон, выходит в воющую ночь, закрывает дверь и смотрит в сторону далёкого Aviator. Всего лишь внедорожник, дорогой вариант грузовика, почти скрытый фарами и бурей, — но он выглядит загадочно, будто его сделали в далёком мире непостижимые существа, и он прилетел из-за луны, сквозь ночь, в этот сад с целью настолько странной, что человеческому разуму её не понять.

У передка Ford она встречает Джона.

— Держись рядом.

И ведёт его из южного проезда на запад, сквозь темноту, шлёпая по размокшей земле, которая присасывается к их неподходящей обуви. Нина не слепая, но этот бесцветный ландшафт — чёрный и зернисто-серый, как КТ-снимок, — так урезает зрение, что всё вокруг приходится считывать почти как компьютерную томографию, а для этого нужен глаз рентгенолога. Деревья — бесформенные силуэты, но они темнее неба и потому обозначают уборочный проезд, хотя коварная почва не даёт ей двигаться так быстро, как хотелось бы. Включать Tac Light она не смеет — нельзя выдавать их положение. И между деревьями она пока идти не хочет: нужно, чтобы глаза хоть немного привыкли к темноте. Тогда она лучше увидит и низко нависающие ветки, и ловушки из павших яблоневых стволов, которые могут сбить их с ног или распороть рваными копьями сломанных сучьев.

Они проходят ярдов пятьдесят или шестьдесят, когда страх Нины внезапно созревает в ужас — а для неё это верный знак, что интуиция предупреждает: сейчас будет смертельно опасная встреча. Она останавливается, останавливает Джона и смотрит на север, оглядывая замкнутую ночь с запада на восток. Раньше сквозь деревья виднелись огни четырёх машин, а теперь кругом темнота. Фары погашены. Алим и его семеро корешей никуда не делись. Они идут за ней и за Джоном. Да, темнота им мешает так же, как ей, но у них оружия в восемь раз больше, чем у неё, и ножей — бог знает сколько. И главное даже не оружие, а несокрушимая уверенность, рождённая той раздутой самоуверенностью, которая, кажется, есть у всех бандитов-социопатов. Они не остановятся — так же, как волки, взбудораженные запахом добычи, не бросают охоту.

С тех пор как Джон вышел из неё и она впервые увидела его милое лицо, Нина больше всего на свете хотела одного: свободы — стать кем-то, самой обеспечивать себя и ребёнка, вырастить его мудрее, чем она сама бывала порой, и научить быть благом для других. Но в мире, где сильные слишком часто не видят в слабых людей и стремятся править страхом, свобода хрупка и держится только на жертве и яростной решимости.

Она не заметила, как прижала правую руку к поясу куртки, под которым в поясной кобуре лежит пистолет. Ей не хочется стрелять, но если придётся — выстрелит. Мужчины, которые охотятся за ней, не из тех, кому можно подставить другую щёку, не вызвав у них желания ответить на твою покорность пулей в голову.

Хотя её глаза ещё не до конца привыкли к темноте, она уводит Джона в ряд стучащих на ветру, уродливых деревьев вдоль южной стороны проезда. За этим валом мёртвого дерева они выходят к другому уборочному проходу с востока на запад и спешат через него дальше, в новые деревья, словно знают, где находится спасение, — хотя не знают.