Куба идёт за Ниной, сокращая дистанцию, а кореша в других внедорожниках заходят с флангов по параллельным проездам. Он говорит:

— Что это, мать его, за место, с этими жуткими деревьями?

— Какой-то сад, — отвечает Алим.

— А фруктов не видно.

— Это мёртвый сад.

— А смысл?

— В чём смысл?

— Смысл мёртвого сада?

— Да ни в чём. Деревья просто сдохли.

— А чего их не срубят?

— Наверное, слишком дорого, — предполагает Алим.

— Да тут до хрена дров.

— Трухлявую древесину, изъеденную термитами, не продашь. Срубят, когда придумают, что получше сделать с этой землёй.

Большинство проездов между тесными рядами деревьев идут с востока на запад, но время от времени попадается и такой, что уходит с севера на юг. Вдруг у Explorer вспыхивают стоп-сигналы, и Нина резко бросает машину влево, уходя на юг.

Застигнутый врасплох, Куба проскакивает перекрёсток. Он бьёт по тормозам и втыкает заднюю. Шины буксуют, взрывая грязь фонтанами. Они уходят на юг по следу этой сучки. Теперь по бокам у них не сплошные стены голых деревьев, а торцы рядов, разделённые широкими уборочными проездами с востока на запад.

— Жуткие, блин, деревья, — говорит Куба.

— Ну так приезжай в свободное время, руби их.

— А что тут выращивали?

— Откуда мне знать? Персики, яблоки, канталупы.

— Канталупы на деревьях не растут.

— А где тогда? На прилавках в магазине?

Куба говорит:

— На плетях растут.

— А-а, как огромные гроздья винограда, да?

— Я их видел один раз.

— Ты был под кайфом. Что ты видел — так это в кино, эти инопланетные стручки, в них людей-копий выращивают. Братан, прижми суку, пока не ушла.

— Да жму я. Сижу у неё на хвосте. — Куба косится в зеркало заднего вида. — Чёрт. У нас тут уже караван из пяти тачек.

Алим проверяет боковое зеркало и видит, что ещё три внедорожника из их «эскадры» свернули в этот же южный проезд.

— Если они быстро не выйдут с ней в параллель, — говорит Куба, — она может ломануться куда угодно.

И, словно в подтверждение, три машины позади тут же расходятся по пересекающим проездам — две на восток и одна на запад; водители лихорадочно ищут другие проходы с севера на юг, чтобы выйти параллельно Explorer.

— Тут лабиринт, — говорит Алим.

Куба говорит:

— Это кладбище. Как деревянные надгробия. Меня аж передёргивает.

— Тут ничего мёртвого, кроме деревьев.

— Говорят, у деревьев есть духи.

— Какие ещё духи?

— Ну, типа души.

— Кто говорит?

— Некоторые.

Алим пренебрежительно бросает:

— Торчки, которые каждый день нюхают кокс по локоть.

— Да нет, умные люди. В одном подкасте.

— У тебя приложение для здоровья, а теперь ты ещё и подкасты слушаешь?

— Только один подкаст.

— Когда ты в колледж соберёшься, диплом получишь, костюм наденешь, станешь этим... хорнологом, будешь всех учить про деревья?

— Слово не «хорнолог».

— А какое же слово, профессор?

— Я только говорю: если у деревьев есть души, то это место, блин, точно с привидениями.

— Слова ты всё равно не знаешь. Забудь про души. Давай газу и тарань суку.

— Чуешь, как её колбасит? Земля уже скользкая, как лёд. Ещё прибавлю этой махине — её развернёт.

— Прибавь, — настаивает Алим. — Если летать не умеет, нечего называться «Aviator».

Опасение Кубы оказывается чем-то вроде предчувствия. Впереди Explorer начинает мотать: вправо, влево, вправо; тени деревьев скачут, как духи, пытающиеся вырваться из мёртвого дерева, в котором были заперты долгие годы. Задний бампер со стороны пассажира цепляет ствол.

— Тарань суку! — орёт Алим. — Тарань её, ТАРАНЬ!