Следуя по трёхполосному шоссе, прорезанному в чёрном асфальте, Нина знает, что скрывают дождь и ночь. На востоке поднимаются травянистые холмы, за ними лежит малая пустыня, а за первой пустыней ждёт настоящая — более бесплодная. К западу раскинулась паутина маленьких городов и пригородов, теснящихся у морского берега, далеко от Лос-Анджелеса, но кипящих коммерцией и принуждением, восторгом и ужасом, благодатью и жестокостью, — там большинство людей живут в тисках времени и устают сильнее, чем сами понимают.

Эта широкая плодородная долина лежит между двумя мирами, как тихое убежище. Нина уже бывала здесь однажды — восемь лет назад, когда Джону было пять, а до встречи её родителей с водителем, скрывшимся с места наезда, оставался год. Они вчетвером провели редкий семейный отпуск: три дня в семейном мотеле с бассейном. Городок в южной части долины, куда они с Джоном сейчас и направляются, — живописная смесь викторианской и испанской архитектуры, с множеством художественных галерей и ремесленных лавок; отчасти это фермерский край — яблоневые сады, ореховые рощи, — отчасти тихое туристическое место благодаря местной истории и двум популярным ежегодным фестивалям.

Её отец называл это место Эдемом. По сравнению с районом, где выросла Нина, это действительно почти Эдем. Иногда она мечтает выйти на пенсию и поселиться здесь. Как было бы хорошо начать новую жизнь в этой долине не через тридцать лет, а прямо сейчас.

Когда дорога изгибается, фары скользят по садам. Плодоносящие рощи южнее. Здесь, на северном краю долины, в последние годы погибли и ещё не вырублены целые поля деревьев — последствие бездарной водной политики штата, которая уничтожила также десятки тысяч акров некогда плодородных земель в Центральной долине. Сейчас дождя вдоволь, но Калифорния — край периодических засух, к которым надо готовиться с умом. В лучах фар эти безлистные деревья ощетиниваются иссохшими ветвями, и на ветру они дёргаются, как растревоженные колонии паукообразных в кошмаре, кишащем тарантулами.

Это край, где ложатся рано и где те, кто трудится по-настоящему, встают до рассвета. Такая мерзкая погода ещё сильнее отбивает охоту куда-то ехать. В зеркале заднего вида — тёмные, пустые полосы дороги. С тех пор как у Нины в последний раз возникло подозрение, что за ней хвост, прошли часы. И вот теперь позади появляются фары — на уровне высокого пикапа на перекачанных шинах. Она представляет подростка с девушкой, которые спешат успеть к назначенному родителями часу.

Но, выйдя из поворота, она видит, что прямая впереди перекрыта парой больших Lincoln Aviator, поставленных наискось. Она убирает ногу с газа, и сразу выясняется, что сзади их преследует не одна машина, а две. Они быстро приближаются, бок о бок.

Заметив погоню в зеркале со стороны пассажира, Джон подаётся вперёд и, щурясь сквозь лобовое стекло на массивные Aviator, говорит:

— Это не копы.

Нина, отчаянно шаря взглядом по земле слева и справа, пока скорость падает, отвечает:

— Нет.

— Алим? — говорит Джон. — Алим забрался аж сюда?

Они забрались аж сюда, потому что хотят забрать мальчика. Забрались аж сюда, потому что хотят покончить с ней.

— Они нас пометили, — говорит она.

Хотя Алим и его люди не могли знать, куда именно она едет, они, должно быть, довольны: она сама привела их к сотням акров заброшенных яблоневых садов, в глушь под ливнем и свирепым ветром — идеальное место, чтобы похитить мальчика и втянуть его в жизнь преступления и насилия, а женщину убить и закопать так, что её тело не найдут годами, если вообще найдут.

— Телефон, — говорит она, и Джон вытаскивает его из подстаканника, чтобы сделать то, о чём они заранее договорились. — Загрузи пост.

Глубину водоотводной канавы вдоль шоссе не оценить — по ней несётся поток воды, — но шириной она футов в три. От канавы к саду земля поднимается примерно на четыре фута, угол подъёма преодолимый, но если канава не в один фут глубиной, а все три, то, когда передние колёса провалятся вниз, днище Ford может сесть на грунт. Explorer — полноприводный, созданный для езды по бездорожью, но сама Нина водила его только по асфальту. Она не знает всех его возможностей и пределов.

Они катятся к заграждению, а две машины сзади стремительно нагоняют. Белый свет бьёт в стекло задней двери и заливает салон Ford так, словно на них снизошло сверхъестественное явление.

Впереди мутная бурлящая вода уходит в трубу под дорогой, а над трубой проходит подъезд к мёртвому саду — выход из смыкающейся ловушки, пусть и не гарантия спасения. Нина тормозит. Шины дробно стучат по скользкому асфальту, она резко выворачивает руль вправо, Ford валится в поворот, и она задерживает дыхание, думая: Пожалуйста.

И вот они уже съехали с шоссе и несутся на запад. Голые яблони стоят плотным строем, не давая проехать между стволами, но проезды между рядами деревьев когда-то делали достаточно широкими для уборочной техники и грузовиков. За годы редких дождей и жёсткого солнца землю спекло в твёрдый панцирь, и нынешние потоки почти не размягчили её. Кое-где разлились лужи — тёмные зеркала, по которым скачут лучи фар, — и Explorer снова и снова вздымает крылья воды, разбрасывая их по саду.

— Опубликовал, — объявляет Джон. В подсветке iPhone его лицо похоже на призрак со спиритического сеанса. — Но что это значит — «Девятый час»?

— Это код, сигнал о помощи, который ни для кого, кроме Майкла, не будет выглядеть сигналом.

— Но что он может сделать, когда он... где бы он ни был?

Проезды слева и справа вдруг заливает свет, который вырезает силуэты тощих деревьев и превращает свинцово-серый дождь в серебро: эскадра внедорожников входит в сад, мчась наперерез, чтобы отрезать Нину от большинства путей к спасению.