Раскачиваемые ветром сосны осыпали тропу мёртвой мокрой хвоей — скользкой под ногами. Порой они сбрасывали и крупные шишки, которые с грохотом катились по оленьей тропе. Когда одна из таких шишек ударила Офелию по затылку, она вскрикнула, споткнулась и чуть не упала, уверенная, что гризли вернулся, навис у неё за спиной и только что полоснул лапой. Медведя они не видели уже какое-то время. Казалось, он ушёл — словно бы сопровождал их лишь до той поры, пока не убедился, что они выбрали именно эту тропу, а не другую, — и сама эта мысль была странной и тревожной.

Ещё одна тревожная мысль пришла Офелии примерно с полчаса назад, и она обсасывала её, как одну-единственную шероховатую песчинку на нити гладких чёток беспокойства. Теперь Колсон остановился и сказал, что лес почти кончился; он щёлкнул Tac Light и быстро повёл лучом по кругу, чтобы проверить, где они, и убедиться, что медведь больше не прячется где-то рядом. Когда мальчик погасил свет, Офелия положила ему руку на плечо и поделилась новым сомнением.

— Может, это ошибка.

— Я знаю, где мы, — заверил он её, когда буря высветила ночь над верхушками деревьев. Фигуры света и тени, словно крылатые, пронеслись вниз сквозь переплетённые сосновые лапы — как светлые духи, терзающие падших ангелов, — и по лесу прокатился приговор грома, уходя дальше, в открытые земли. — Я выучил карты троп ещё до того, как мы с папой уехали из дома. За последними деревьями — луг под уклон к озеру Сапфир. Мы пойдём на запад вдоль южного берега. Земля частная, ранчо «Шелест ив», но туристам разрешено проходить через территорию. В конце концов там будет дом над озером, дом ранчо. Мы не промахнёмся. Там найдётся кто-нибудь, кто нам поможет.

— Если мы туда доберёмся живыми. Колсон, мы ушли из салуна в Зиппоре как раз тогда, когда Оптайм появился на улице.

— Да, солнце садилось.

— Если он вошёл туда сразу после того, как мы ушли… как быстро он мог понять, что не хватает рюкзака, карт троп, компаса, протеиновых батончиков?

— Очевидно, он не понял сразу — иначе помчался бы за нами по горячим следам и сделал бы пару выстрелов наудачу.

— Даже если увидел бы нас, когда мы были вне досягаемости?

— Нет, если стрелять было бы не бессмысленно. Но я оглянулся перед тем, как мы начали переправу через реку, и ещё раз — когда мы оказались на другом берегу. Его там не было.

— Мы не оглядывались во время переправы. Мы были слишком заняты — держали равновесие на камнях. Пока мы были заперты в церкви, он перерыл содержимое рюкзаков. Всё было разложено на столе в салуне, разбросано. А если он посмотрел карты троп? Даже если не посмотрел — может, он настолько хорошо знает эти места, что и так понимает, куда мы скорее всего пойдём, где ближе всего найти помощь, — на ранчо «Шелест ив».

Очередные откровенные небесные вспышки и дрожащие тени деревьев пробежали по ним. Даже в этом непрерывно меняющемся калейдоскопе света и тьмы лицо Колсона говорило: он на исходе — и физически, и душевно. Офелия знала: она сама выглядит не лучше. Она была вымотана, промокла, замёрзла. Ныли бёдра; в икрах горела более острая боль; казалось, суставы голеностопов вот-вот рассыплются, кость трётся о кость. Но она слишком долго жила, пытаясь найти цель, — и теперь цель у неё была: убить Оптайма или добиться того, чтобы он остаток жизни провёл в тюрьме. И она не собиралась провалиться ни из-за недостатка выносливости, ни из-за того, что не продумает всё до конца и сама шагнёт в ловушку.

— Колсон, если этот сукин сын поджидает где-то вдоль берега озера — сколько времени займёт, если мы туда не пойдём? Если останемся в лесу, прямо у кромки, и обойдём так, чтобы выйти к дому ранчо сзади, а не спереди?

— Не знаю. Зависит от местности, от подлеска. Может, полчаса вместо десяти минут — если идти вдоль озера. Но у тебя уже почти ничего не осталось, я вижу. И ботинки у тебя, наверное, разваливаются.

— Не думай обо мне. У меня есть злость. Ярость протащит меня через всю ночь, если понадобится.

— Если ты свалишься, — сказал он, — у меня уже не хватит сил нести тебя. Мне придётся тебя оставить. Одну. И я не думаю, что медведь мог идти за нами так далеко, а потом просто уйти. Он где-то там.

Она не хотела говорить то, что сказала дальше, но всё равно сказала:

— Значит, я останусь одна — и он придёт за мной. Это лучше, чем если он убьёт нас обоих, потому что тогда не останется никого, кто вытащит твоего папу из того кошмара под церковью.

— Господи, Офелия.

— Прости.

— Нет, ты права. Дело не только в том, что мы должны остановить Оптайма. Дело в папе… в том, где он. И в остальных там — кто бы они ни были. Их нельзя так оставить, никого. Я совсем выжат, я не соображал. Мы не можем рисковать. Ладно. Обойдём. Устоим на ногах. Дойдём. Оба.

Она обняла его.

— Мой брат — это я.

— Моя сестра — это я.

С тех пор как Офелия стала достаточно взрослой, чтобы видеть мир таким, какой он есть, она знала: он соскальзывает от истины и света, год за годом всё дальше. Но она никогда не сдастся и не поедет вниз вместе с ним. Истина важна; всегда — стремление к свету. Пока в мире есть такие люди, как Колсон, в нём есть свет — и шанс, что это скольжение удастся остановить, а может быть, даже повернуть вспять.