Уайатт и Джоанна торопливо обошли дом, проверяя, что каждая дверь и каждое окно, которое можно открыть, заперты. Если нечто не от мира сего охотится за ними — нечто, способное управлять такими крупными и сильными животными, как лоси и медведи гризли, — замки их не спасут. Эти меры предосторожности ничего им не давали, но они всё равно их принимали, подчиняясь человеческому побуждению в кризис хоть что-нибудь делать.

Хотя Лиам О’Хара оплатил установку вышек сотовой связи, чтобы они обслуживали эту часть округа, и хотя на крыше дома стояла большая спутниковая тарелка с обзором всего неба, телефоны больше не работали. Компьютеры тоже.

С выведенными из строя машинами выбраться из «Шелеста ив» можно было только пешком. Это было фактом — но не вариантом. Уайатт ни на йоту не верил, что им удастся уйти с территории живыми. Да хотя бы дойти до конца переднего двора.

В бесчисленных книгах и фильмах человечество уже как минимум сто пятьдесят лет ждало инопланетян: одних — прозрачных в намерениях, других — непроницаемых; одних — доброжелательных, других — зловещих; одних — столь разумных и мудрых, что почти божественных; других — всего лишь низкоинтеллектуальных хищников, более свирепых и лучше бронированных, чем всё, что породила Земля, дрейфующих в межзвёздном пространстве в виде неуничтожимых семян или яиц, пока они не осядут в месте, где смогут расцвести. Если тысячи лет эта земля была домом для умеющего читать мысли пришельца, потрясённого способностью человечества к злу, и если затем он подпал под чары геноцидального Эшера Оптайма, скатившись к глубокой психотической ненависти к людям, то на кону могла быть не только жизнь Уайатта и Джоанны, но и судьба всего человечества.

Сейчас Уайатт Райдер чувствовал себя таким же беспомощным, как в двенадцать лет — когда он наконец до конца понял, кто его родители и как они обольщают, обманывают и нередко запугивают своих жертв: в основном стариков, пенсионеров, у которых отнимали всё, что было, а в нескольких случаях — и саму жизнь. Он тогда столкнул мать и отца лбами, потребовал, чтобы они остановились. Им ведь не нужны были деньги. Они украли больше, чем могли когда-либо потратить. Но они не останавливались, потому что делали это не только ради денег; они делали это ради кайфа, который это давало, ради ощущения, что они умнее тех, кого разоряют и унижают, ради восторга, когда приходилось организовать несчастный случай для одного из своих голубей, который ставил их перед выбором: либо возмещение, либо заявление в полицию. Когда юный Уайатт сказал, что подаст на них — как наивно, как ужасно по-детски это звучало теперь в памяти: «Мне придётся на вас настучать», — его отец, Чарли, здоровенный мужик, схватил сына за руку, протащил через дом и швырнул вниз по лестнице в подвал. Он влетел следом за Уайаттом, громыхая: «Своих не сдаёшь, а сдашь — вот что получишь, вот что ты заслужил, тупой засранец». Нотация и побои продолжались довольно долго. Всё это время мать Уайатта, Ингрид, сидела на ступеньках с бокалом белого вина в руке — будто смотрела драму по телевизору. После этого более двух недель, пока сходили синяки, пока заживали рассечённая губа и бесчисленные ссадины, Уайатта держали взаперти в подвале: спал он на надувном матрасе, а мылся как мог — у хозяйственной раковины для стирки. Мать приносила ему завтрак, обед и ужин — в первые дни только мягкую пищу, — и вместе с едой он получал холодные, торжественные наставления о своём месте в семье, которое она называла «операцией». Мы тебя никогда не хотели, Уайатт. Для таких, как мы, ребёнок — это гиря на ноге. Или может ею стать. Мы собирались сделать аборт, выскрести тебя из меня и дальше жить как жили. Но потом подумали: а вдруг ребёнок добавит нам авторитета у мишеней. Понимаешь? Кто бы заподозрил, что славная молодая парочка с миленьким карапузом — из тех, кто обчищает людей до нитки? А если бы не сработало — всегда можно было бы устроить семейную трагедию. Но, чёрт возьми, как же сработало! Ты был милый — прям как рождественская открытка, и эти старпёры, у которых никогда не было своих детей, никогда не было внуков, они тебя обожали. Мы вытягиваем из них всё до последнего, а они покупают тебе игрушки, сидят с тобой бесплатно. Ты был тем внуком, которого у них никогда не было, и тебе даже объяснять не надо было, как разыгрывать этих дураков. Ты прирождённый. Но ты растёшь, пацан. Год за годом ты всё меньше нужен операции. Ты мог бы снова стать ценным, если бы покалечился в аварии — может, ослеп. Слепой мальчик обеспечил бы нам до хрена сочувствия от мишеней. Понял меня? Если хочешь так — мы можем. А если нет, будет вот так. Ты будешь хорошим маминым мальчиком до восемнадцати. Потом мы дадим тебе, может, десять тысяч баксов — и ты пойдёшь своей дорогой, куда тебе вздумается, придумаешь себе свою аферу. Ты думаешь, ты паинька, но ты ничем от нас не отличаешься. Ты, сука, прирождённый, пацан. К восемнадцати ты это поймёшь. Чёрт, да ты и сейчас это знаешь. А если вдруг засомневаешься, папаша всегда сможет выбить из тебя эти сомнения. Ему это не в лом. Он будет рад сделать всё, что нужно, чтобы вправить тебе мозги — и держать тебя с мозгами. Следующие шесть лет Уайатт чувствовал себя беспомощным, хотя и цеплялся за убеждение, что однажды у него будет достаточно уверенности, опыта и доказательств, чтобы упечь их за решётку — тем самым искупив вину за то, что сперва помогал им неосознанно, а потом — скрепя сердце. Он не чувствовал себя беспомощным с того дня, когда присяжные вынесли вердикт. До сегодняшней ночи. Нечто, говорившее с Джоанной через Джимми Альвареса, нечто, предупредившее Уайатта в лодочном сарае и теперь отрезавшее их от мира, — чем бы оно ни было, оно являлось воплощением абсолютного контролирующего, садистского родителя.

Убедившись, что двери и окна заперты, Джоанна настояла, чтобы они обыскали дом в поисках пистолетов, дробовиков, винтовок. Лиам О’Хара был человеком деталей, человеком «учти все риски», так что, возможно, он припрятал оружие в некоторых комнатах, понимая, что ближайший пункт шерифа — в нескольких милях. К её разочарованию и ужасу, огнестрела они не нашли.

Уайатт понимал: для Джоанны этот день похож на тот день, когда его отец швырнул его вниз по лестнице в подвал. Столкновение с Джимми в доме Альваресов перевернуло всё, во что она верила. Отец оказался убийцей, мать — жертвой. Тайный друг её детства был не тем, за кого себя выдавал; магия, делавшая их связь такой особенной, теперь раскрылась как не магия вовсе, а работа нечеловеческой и, судя по всему, зловещей технологии. Сейчас она чувствовала себя беспомощной, как, возможно, в день смерти матери, в день гибели отца, в день, когда её вырвали из «Шелеста ив» и отправили жить в Санта-Фе.

Взрослые мы не намного менее беспомощны, чем дети, думал Уайатт, хотя умеем работать и платить по счетам. Бугимен никуда не делся: он всё ещё там — то, что под кроватью; то, что похуже в шкафу спальни ночью; то, что ещё хуже в подвале, на чердаке; только теперь у него имена вроде Рак, Инсульт, Аневризма и Неизвестное. Ты делаешь вид, что контролируешь жизнь, что оставил позади детскую беспомощность. А потом всё летит к чертям — и ты оказываешься в моменте вроде этого, когда уже не можешь не признать правду: твой контроль над собственной жизнью ограничен. Ты не абсолютный хозяин своей судьбы. Неохотно признавая беспомощность, действуя на грани паники, ты выглядишь преследуемым, сорванным, хрупким, как хрусталь, — как сейчас выглядит Джоанна; и, без сомнения, так же выгляжу и я.

У них был пистолет Уайатта, но Джоанна хотела собрать вещи, которые помогут организовать ещё одну линию обороны, начиная с ведра и бензина из внедорожника в гараже. Однако они не смогли найти ни одного куска шланга, которым можно было бы откачать бензин. Вместо этого они взяли из бара Лиама бутылки водки, бренди и прочего горючего спиртного и собрали на кухне полдюжины полотенец для посуды. Набрав всё это, она перерыла кухонные ящики, пока не нашла две длинные деревянные ложки и деревянную мешалку, которые могли послужить рукоятями факелов. В другом ящике Уайатт обнаружил бутановые спички с длинной гибкой стальной шеей. Полотенца разрезали, полосы завязали узлами на деревянных рукоятях — словно имело смысл надеяться, что разъярённого медведя нельзя будет контролировать скрытому хозяину животных, если его шерсть горит. Но, возможно, это и имело смысл — по логике обречённых.

Оставшись с этой женщиной наедине в удалённом «Шелесте ив», под тенью потусторонней угрозы, которая промораживала костный мозг не хуже худших детских фантазий, Уайатт подумал, что её юность была сформирована ложью не меньше, чем его — другой ложью. В результате оба они выросли одинокими и эмоционально потерянными. И сейчас, пытаясь заглушить чувство беспомощности действиями, которые, возможно, столь же бессмысленны, сколь отчаянны, он осмелился подумать: а вдруг их привела сюда цепочка невероятных совпадений, чтобы они — вместе — наконец положили конец своему одиночеству? Если синхроничность — не просто совпадение, если она свидетельствует о смысле, то, может быть, им суждено пережить эту ночь.

О да — и слоны летают, Микки Маус вечно счастлив с Минни, Дональд Дак всегда будет с Дейзи, а принц никогда не ошибётся и непременно найдёт ногу, которой впору хрустальная туфелька.

В гостиной они придвинули два кресла к стене и сели лицом к большим окнам гостиной. Ничто не могло подкрасться к ним со спины. За окном была тьма — и все ночные твари.

Он положил пистолет на подушку рядом с бедром.

Рядом с её креслом стояло пластиковое ведро, куда она вылила две бутылки спиртного. Другие бутылки лежали под рукой — на случай, если пройдёт достаточно времени и станет ясно, что часть спирта успела выветриться. У ведра лежали три факела — пока что сухие, — а Джоанна держала одну из бутановых спичек.

Самодельные факелы и кулинарная природа горючего придавали их приготовлениям гротескную — если не вовсе абсурдную — ноту. Уайатт чувствовал бы себя увереннее, имей они бензин; но даже если бы они сумели его добыть, в тесном помещении бензин мог оказаться слишком взрывоопасным. Несколько раз в ресторанах ему доводилось есть вишню фламбе, и пламя там выглядело впечатляюще. Один из этих факелов мог гореть достаточно яростно, чтобы поджечь шкуру медведя гризли. Отчаянные обстоятельства требуют принимать даже гротескные меры, если это всё, что у тебя есть.

— Оно сказало, что ему четыре тысячи лет, — вспомнила Джоанна. — Сказало, что веками наблюдало, как индейские племена порабощают друг друга, воюют друг с другом, убивают друг друга.

— Рабство существует с тех пор, как людей стало достаточно, чтобы образовать разные общины, — сказал Уайатт, — достаточно, чтобы перестать думать «мы против природы» и начать думать «мы против них».

— Потом пришли европейцы и делали почти то же самое. Так сколько же этот пришелец здесь, Уайатт? Как минимум несколько веков. Тысячу лет? Две тысячи? Три? Тебе не кажется, что смысл путешествия в сотни световых лет — установить контакт? Почему он всё это время скрывался?

— Может, когда он прибыл, мы показались ему слишком примитивными, чтобы с нами вступать в контакт. Может, его протоколы требовали изучать нас, как антрополог, пока мы… не созреем.

— Ну да. Только мы стали высокотехнологичной цивилизацией уже давно. И ещё одно — он один?

Уайатт покачал головой.

— Вряд ли. Будь у нас технология пересечь галактику, мы бы не послали экспедицию из одного.

— Но когда он использует Джимми, когда говорит со мной, ощущение такое, будто других нет — только он один. Хотя…

— Что?

— Сегодня вечером, в саду, я вспомнила один странный разговор с Джимми — точнее, с тем нечто, которое тогда использовало Джимми, — когда мне было восемь лет. Он сказал что-то о пробуждении… о принце и его свите, которых заколдовали и которые ждут, когда их разбудят. Он сказал, что только у него есть сила разбудить их.

Уайатт почувствовал, как у него на затылке кожа пошла гофрой. Ладони вдруг стали липкими, и он вытер их о брюки.

За большими окнами подсветка участка разгоняла тьму ровно настолько, чтобы он видел сцепления хлёсткого дождя и ивовых листьев, которые неслись по газону, как очертания странных зверей — будто сквозь внезапно истончившуюся завесу между этим миром и ещё более враждебным.