Ветер был грубый и быстрый — толкал Джимми, и дождь теперь был холодный, и темнота тянулась так, будто больше никогда уже не будет света — вообще.

Когда он нашёл место, где дорога уходила к Джоджо, он понял это потому, что белые линии кончились. Никаких линий — прерывистых или сплошных, — просто дорога, чёрная и твёрдая под ногами, не такая широкая, как прежние.

Он был уже близко.

— Джоджо помоги Джимми, — сказал он, тренируя слова. — Пожалуйста Джоджо помоги Джимми.

Ему показалось, что он услышал что-то — не ветер и не дождь, — и он остановился и повернулся кругом, вспомнив, как отец никогда не выпускал его одного ночью, даже просто посидеть во дворе. Не ночь могла причинить ему вред. Ночь — это просто день без света. Но Отец говорил: ночью есть такие вещи, которых не увидишь, пока они не вцепятся в тебя зубами, и тогда уже Чертовски Слишком Поздно. Днём тоже много чего может причинить вред, если ты увидишь это слишком поздно — Чертовски Слишком Поздно. Джимми снова повернулся кругом, но там ничего не было.

Он посмотрел в сторону озера. Если что-то и шло, чтобы вцепиться в него зубами, то оно шло оттуда, с озера. Озеро было чёрным. Луна не плыла в небе, и луна не плыла в озере.

Прежде чем что-нибудь успело вцепиться в него зубами, он снова пошёл. Вверх, к деревьям. К дому. В доме были огни, и Джоджо снова дома.