Два выстрела из .45, выпущенные в воздух, не вспугнули ни одного из четырёх оленей.

Самец перестал скрести копытом асфальт и поднял свою великолепную голову — но не в тревоге. Он пристально уставился на Уайатта и громко фыркнул, бросая вызов, слишком агрессивный для вида, созданного для быстрого бега, а не для драки. Он опустил голову и посмотрел на двух мужчин исподлобья, выставив рога так, словно это был многозубый меч. В брачный сезон, соперничая из-за самки, два таких самца могут биться до двух часов, пока один не сдастся и не убежит. Хотя в схватке рога сталкиваются яростно, ни один обычно не получает серьёзных травм — скорее всего, даже не будет рассечён. Уайатт чувствовал: в этот раз самец пойдёт на таран, если придётся, — и, возможно, даже врежется в пикап Studebaker с самоубийственной силой, если он и Эктор попробуют прорваться через эту засаду.

Самка и после выстрелов оставалась спокойной, полагаясь на самца, а два детёныша даже сделали ещё несколько шагов вперёд — смело, как обычные оленята никогда бы не осмелились.

Эктор сказал:

— Никогда не видел здесь такой семейки. Иногда бурый медведь подходит к машине — думает, может, там есть еда. Но олени так не промышляют. И я никогда не видел, чтобы олени не удирали после стрельбы.

Уайатт решил: эти животные, похоже, под властью Джимми Альвареса — а это могло означать только одно, и, возможно, ничего хорошего. Тайный друг Джоанны не хотел, чтобы они сейчас вернулись, — хотел ещё немного оставить её себе.

На этом прямом участке дорога была примерно на два фута выше, чем луговина справа. Слева поднималась насыпь, над которой нависал лес. Studebaker не был полноприводной машиной, способной уйти по бездорожью.

— Пожалуй, лучше их переждать, — сказал Эктор. — Долго это не продлится. Олени кормятся почти весь день, а на этом шоссе голодному брюху и поживиться нечем.

Эктор забрался на водительское сиденье, Уайатт устроился рядом, на пассажирском, и они закрыли двери. Олени не сдвинулись с места.

Несмотря на клин грозовых туч, вонзающийся в день с северо-запада, заходящее солнце по-прежнему владело пейзажем, заливая послеобеденный свет золотом. В этом жёстком, косом сиянии олени словно светились. Окружная дорога оставалась пустой — будто Уайатт и Эктор были единственными выжившими после Армагеддона. Картина была такой же жуткой, как любая встреча во сне.

Эктор посидел в молчании минуту-другую, держа руки наготове на руле, и наконец сказал:

— Все частные детективы носят большие пушки?

— Нет, сэр. Большинство — нет. Да и я, во многих случаях, тоже без оружия. Но мой клиент в этом деле… ну, увы, хватает людей, которые ненавидят его из-за денег — или просто так, без причины.

— А эта ситуация, — Эктор кивнул на оленей, — она тебя тревожит?

— А должна?

— Ты пистолет так и не убрал.

Heckler & Koch был у Уайатта в правой руке, дуло направлено в пол — между ступнями. Он не думал, что сейчас оружие ему нужно, но всё же гадал, не будет ли рад, что держит его наготове, когда они вернутся в дом Альваресов. Джоанна говорила, что Джимми безобиден, что он ангел; но, может, единственные ангелы, похожие на него, — это те, кого низвергли в Бездну и там преобразили.

Он не мог поделиться этой недоброй мыслью с отцом Джимми, поэтому сказал:

— Просто угроза моему клиенту серьёзная, вот я и настораживаюсь на всякую странность.

— Джоанне тоже как-то угрожали?

— Нет, нет. Просто… — ему пришла в голову подходящая ложь. — Она знает историю дома. Мы подумали, что она может помочь. А когда приехала, захотела повидать вас и Джимми. Понимаете, я не вправе обсуждать дела клиента и то, в чём состоит угроза.

— И не надо. Мне и своих проблем хватает.

Как по команде, все четверо высоко подняли головы; уши дёрнулись. И они сорвались с места — с дороги, в траву.