В темноте ровное, неотступное царапанье лезвия напоминало Колсону Филдингу истории, где людей хоронили заживо и им приходилось когтями выгрызать себе путь из гроба, пока они окончательно не слетали с катушек от клаустрофобии. Усилием воли он отогнал эти картины. Ему нужно было держаться за мысль о хорошем. Царапанье — это звук свободы, звук мести. Пока что он был уже не в горе — он был по ту сторону горя, глубоко в злости, сосредоточенный на побеге и выживании.

Он и Офелия согласились: тратить время на попытки добраться до щели там, где крыша ризницы сходилась с задней стеной церкви, бессмысленно. Единственный способ подняться туда — вытащить из нефа скамьи, как-то нагромоздить их и полезть вверх, а для этого нужна была сила Невероятного Халка, да и шея бы наверняка сломалась. Даже если бы он сумел туда взобраться, крыша могла оказаться недостаточно прогнившей, чтобы расширить отверстие. Они подозревали, что этот урод Оптайм не латал крышу именно потому, что хотел, чтобы их дразнила эта щель, чтобы они изматывались, томясь по ней и пытаясь до неё добраться. Он был не просто убийцей-психом: он был ещё и садистом, которому хотелось увидеть, как они страдают — сначала морально и душевно, а потом уже физически, когда их начнут корёжить жажда и голод.

Другим наилучшим вариантом оставалось одно из окон, заложенных кирпичом. Прочитав манифест Оптайма, Офелия знала: урод закончил два крупных университета, имел степень доктора медицины, но так и не практиковал, а потом ушёл жить в тот жуткий коммунный притон, которым управлял Ксанфус Толлер — псих, который время от времени всплывал в новостях, и кое-кто из медиа даже относился к нему всерьёз. Зная, кто такой Оптайм, они понимали и кем он не был — уж точно не каменщиком. Дед Колсона по материнской линии, отец его мамы, был подрядчиком и строил дома. Колсон побывал на достаточном количестве стройплощадок, чтобы понимать, как выглядит аккуратно сложенная кирпичная стена или стена из бетонных блоков. Раствор у Оптайма был намазан кое-как и местами уже крошился. Он, скорее всего, и не подозревал, что при закладке окон — примерно шесть футов в ширину и восемь в высоту — нужно использовать металлические стяжки или анкеры. Когда Колсон поддевал раствор копьём своего швейцарского армейского ножа, он выгребал его легче, чем ожидал, — возможно, потому что Оптайм взял неподходящий песок: в нём было слишком много мелкой фракции, и сцепление получалось слабым.

Из множества инструментов ножа пригодились крепкое копьё и маленькое лезвие. Если бы они сломались или затупились, оставались лезвия миниатюрных ножниц, штопор, обычная отвертка и крестовая, пила по дереву, пила по металлу и шило — всё это могло пригодиться. Пока Офелия пересказывала ему манифест, он работал, пока пальцы не сводило судорогой, затем передавал нож ей и брал фонарик, который включал лишь на секунды — ровно настолько, чтобы она увидела, где продолжать выковыривать раствор.

— Это вообще может сработать? — высказала мысль она, продолжая начатое им в пыльной темноте.

— Первый кирпич должен быть самым трудным, — сказал он. — Потом пойдёт всё легче и легче. Если мы вытащим весь нижний ряд и если он не ставил никаких металлических связей или других усилений швов, тогда, думаю, всё, что выше, можно будет обрушить.

К тому времени, когда у неё тоже начало сводить пальцы и работа снова перешла к Колсону, она успела рассказать ему про свою сестру Октавию, погибшую в автокатастрофе, из которой Офелия выбралась почти невредимой.

— Я ждала, чтобы понять, почему меня пощадили. Теперь знаю. Я здесь, чтобы его убрать.

— Убрать? А не лучше ли попробовать добраться до GPS-мессенджера в папином рюкзаке и вызвать Центр экстренного реагирования в Техасе, чтобы они приехали сюда?

Её голос в темноте звучал куда напряжённее, чем при свете: в нём появилась острая грань, которая могла бы напугать Колсона, встреться он с ней при других обстоятельствах.

— Ты издеваешься? Ты же чувствуешь, чем тянет сквозь половицы, малыш?

— Да. Чую.

— Его чёртов некрополь, гниёт у нас под ногами. Свидетельство его величия. У нас будет один шанс застать эту мразь врасплох — один, и то если шанс вообще есть. Ты это понимаешь?

— Ну… наверное.

— «Наверное»?

— Да. Ладно. Понимаю. Я тоже его ненавижу.

— Выберемся отсюда — и я прикончу эту мразь. Потом сможем позвонить в Центр экстренного реагирования в Техасе.

— И как ты собираешься его убить?

Царапанье лезвия. Сухой, сыпучий звук — крошки раствора сыпались на пол.

Наконец она сказала:

— Допустим, мы выберемся отсюда — к тому времени уже стемнеет. Ты уйдёшь в ближайший лес и спрячешься. Я возьму нож — если от него к тому времени вообще что-нибудь останется. Может, смогу достать его, пока он спит.

Колсон сказал:

— Это не тот нож, чтобы кого-то убивать. Даже если он в идеальном состоянии, лезвия слишком короткие.

— Сработает, если перережу сонную артерию. Или если он будет спать — тогда ткну в глаз, отберу у него пистолет и прикончу из него.

— Ты что, Джейн Хоук, что ли?

— А кто такая Джейн Хоук?

— Такая крутая одиночка — агент ФБР — в романах, которые любит моя мама. Но даже если бы ты была Джейн Хоук, всё равно не выйдет так, как ты говоришь. Никогда.

— Тогда найду другой способ. А ты просто спрячься в лесу — и я найду другой способ.

От их копания кирпич, похоже, разболтался. Он усерднее поддел его и сказал:

— Я никогда не встречал такой девчонки, как ты.

— Я уже не просто девчонка, Колсон. Я почти могу поверить, что ею никогда и не была.

— Да, ты взрослая. Я понял. Но я не могу просто спрятаться в лесу и оставить всё тебе.

— Я не позволю тебе делать ничего другого.

— Ты назвала меня малышом. Я видел, как он… как он убил моего папу. Я больше не малыш.

— Милый, тебе тринадцать. Ты же сказал — тринадцать?

— Ну да, но теперь я — мужчина в своей семье. Только не говори, что это звучит глупо.

Ему было стыдно слышать, как чуть дрогнул голос.

— Даже не вздумай мне так сказать.

После паузы она сказала:

— Я не позволю тебе помогать мне убивать человека. Я не вложу тебе в голову такую память на всю оставшуюся жизнь.

— Я не буду просто прятаться в лесу, — упрямо сказал он.