Спустя долгое время после Эдема, когда каждая тень символизирует неизбежную смерть существа, которое её отбрасывает, когда хаос каскадами обрушивается на наши падшие дни, некогда совершенная Природа остаётся прекрасной даже в своём несовершенстве — хоть и разделяет с человечеством вкус к извращённости, в которой отражается жестокость того, кто её развратил. Она насмехается над своими жертвами уродствами — иногда телесными, иногда умственными. Тех, кого она проклинает, она, кажется, мучает лишь затем, чтобы сеять отчаяние в мире, отчаянно нуждающемся в надежде.

Ещё прошлой ночью Джоанне снился Джимми Два Глаза — сон, наполовину слепленный из воспоминаний; но она не была готова к тому, какое впечатление произведёт на неё его облик здесь, в бодрствующей реальности. Невинным ребёнком в волшебной среде «Шелеста ив» она считала мир своей площадкой. Тогда она ещё не осознавала существования зла — и потому не боялась ничего, даже странного до степени подлинной, глубокой чуждости. И если мальчик из сна действительно был Джимми — таким, каким он выглядел в детстве, — он был гротескным, но не пугающим; однако двадцать четыре года сточили сладость его сломанного лица и вырезали из него чудовищную маску.

Он обмяк в большом мягком кресле, сгорбившись так, что его перекошенная голова подавалась вперёд. Выдающийся нос вырос крючком — как у ведьмы из сказки. Глаза сильнее, чем в детстве, утонули под надбровьем. Уставившись на свои небольшие ладони, лежавшие на коленях тыльной стороной вверх, он безостановочно, без слов, что-то бормотал.

Джоанна остановилась в нескольких шагах от него, не решаясь подойти, но собственная нерешительность устыдила её — особенно потому, что Эктор мог уловить её тревогу. Время оказалось к Джимми не милосерднее, чем Природа; но он наверняка оставался той же безобидной душой, какой был всегда. У него не было способности к злу, не было причины причинять ей вред.

Перед креслом стояла мягкая скамеечка для ног. Джоанна села на неё и сказала:

— Джимми? Это я. Джоанна. Джоджо. Ты помнишь?

Он словно не замечал её: подбородок прижат к груди — и он продолжал бормотать себе под нос, как тролль, вспоминающий деяния, совершённые в тёмных, мокрых пещерах.

Она наклонилась вперёд, сперва неуверенно протянула руку, а потом уже решительно взяла одну из его ладоней — тёплую, сухую, безвольную.

— Мне приснился сон про тебя, Джимми. Сначала медведь, потом два оленя провели меня через поля и лес — прямо к тебе, в яблоневый сад. Во сне ты попросил меня прийти, помочь тебе, и вот я здесь.

Он перестал бормотать, но головы не поднял.

Сжав его ладонь между обеими своими, она сказала:

— Все эти животные… Когда я была девочкой, это было так волшебно. Ты казался волшебным.

Наконец он оторвал подбородок от груди. Из глубины под надбровьем из неправильной кости показались глаза: левый — ясный, голубой, правый — тёмный, налитый кровью и посаженный выше другого. Хотя в детстве его взгляд, по-видимому, её никогда не тревожил, сейчас она едва не отшатнулась. Сердце забилось сильнее, чаще. Если она позволит этому внезапному страху проявиться, то оскорбит Эктора — а то и самого Джимми; и она подавила его, мягко сжала его руку, словно успокаивая своего тайного друга и подтверждая: её привязанность никуда не делась.

Не поворачивая головы, он украдкой бросил взгляд на отца, на Уайатта Райдера — и снова вперился в Джоанну. Его вялая ладонь напряглась и сжала одну из её рук.

Она поняла это так: Джимми хочет говорить без свидетелей — только она и он.

— У меня здесь всё в порядке, — сказала она Уайатту. — Нам с Джимми есть что вспомнить.

Потом она повернулась к Эктору:

— Когда мы приехали, Уайатт всё восхищался вашим пикапом Studebaker. Думаю, он с радостью на него посмотрит.

— Красавица, — сказал Уайатт.

Эктор широко улыбнулся.

— Я увидел её на подъездной дорожке у дома, где была распродажа, сорок лет назад. Ей нужна была помощь. Всю механику я сделал сам, потом разобрал её и отправил детали на покраску — чтобы прокрасили все уголки, трещины, тыльные стороны.

Когда мужчины вышли из комнаты и через дом удалились, Джоанна снова сосредоточилась на Джимми. Из-за того, что глаза у него были посажены неровно, трудно было поймать оба ствола его взгляда. Поэтому — и не только поэтому — она смотрела в тот глаз, что был ясным, голубым и жутковатым, как стеклянный глаз у куклы.

Мужские голоса становились всё тише. Входная дверь глухо хлопнула.

В наступившей тишине, здесь, в глубине дома, тик-тик-тик ротора ветряка напомнил Джоанне штырьки на колесе фортуны в казино, которые постукивают, проходя мимо указателя, решающего судьбу ставки игрока.

Она ждала, чтобы Джимми заговорил первым. Он молчал, поэтому она сказала:

— Во сне ты говорил, что ты в тёмном месте… потерялся.

Он не ответил. Зрачок его голубого глаза был распахнут, стараясь впитать тот жалкий свет, который давала лампа в затемнённой комнате. Казалось, это был не просто зрачок, но и чёрная дыра — с напряжённым гравитационным полем схлопнувшейся звезды, — в которую её могло затянуть беспомощно, пока она не обнаружит себя вылетевшей из этой вселенной в другую, куда более странную.

Ей не понравилась дрожь в собственном голосе, когда она сказала:

— Во сне ты сказал: «Пожалуйста, приди и помоги мне». И теперь я здесь.

Внутри её обхватывающих двух ладоней его рука сжалась в кулак, но он по-прежнему не произнёс ни слова.

— Тот звонок, который я получила… голос был женский. Она назвала меня Джоджо и сказала, что её закручивает в Бедлам. Сказала: «Пожалуйста, приди и помоги мне». Ты её знаешь, Джимми?

Он перестал моргать: глаза стояли неподвижно и раскрыто — как у мертвеца, хотя он дышал.

— Во сне, когда мы были в яблоневом саду, ты ещё сказал: «Ужасное большое тёмное небо». Та женщина по телефону сказала те же слова — и это не был сон.

Ветер налёг на стены дома. От крепнущего порыва деревянные лопасти ветряка вытянули тонкий, одинокий звук, а ротор защёлкал быстрее прежнего.

Джоанна сменила тактику.

— Тогда, много лет назад, Джимми, чтобы порадовать меня, ты каким-то образом управлял всеми существами природы: птицами, белками, кроликами, оленями, койотами, волками, медведями. Ты какой-то… я не знаю… какой-то савант, экстрасенс — что-то такое. Несколько особых лет моё детство было сказкой. Я была правящей принцессой всего живого в лесу и на полях — но это было по-настоящему.

Его бледный язык облизнул тонкие губы невероятно широкого рта — но слов не принёс.

— Это было по-настоящему, — повторила она. — Но меня заставили подавить все воспоминания об этом. Это ты забрал у меня эти воспоминания?

Снаружи завёлся двигатель. Пикап Studebaker.

— Это ты вернул мне память, чтобы я сюда вернулась?

Он ничего не сказал.

— Вапити — это был ты. Ты послал вапити встретить меня. Это безумие, но это должен был быть ты.

Звук мотора стал удаляться. Похоже, они поехали прокатиться. Может быть, Эктор дал Уайатту порулить.

Джоанна наклонилась к Джимми ближе.

— Mi hermano. Querido hermano. Пожалуйста, поговори со мной сейчас — как говорил, когда мы были такими маленькими.

Он резко выдёрнул кулак из её сцепленных ладоней — и наконец заговорил тем гортанным голосом, почти звериным рыком, который она слышала во сне:

— Ты изменилась, Джоджо. Ты не та.

По спине у неё пробежал холодок — наполовину восторг, наполовину тревога; изумление, обвенчанное со страхом: она слышала его не во сне. По загривку выступили мурашки. Она поняла его слова как мягкую жалобу: она так долго его бросала.

— Я бы приехала к тебе, если бы знала, что ты здесь, но до сна прошлой ночью я ничего не помнила о нас. Ты должен понимать: я не помнила.

Слёзы вдруг набухли у него в глазах и покатились по щекам.

— Ты не та, — повторил он.

— Я старше — как и ты, милый.

Он покачал головой, и яростное чувство так перекрутило его неправильно собранное лицо, что оно стало ещё более странным.

— Ты не та, совсем не та.

Его широкий рот раскрылся трещиной — полумесяцем кривых зубов, — и он прошипел обвинение:

— Невинность, невинность, ты утратила свою невинность!

Ошеломлённая его страстью, она поднялась со скамеечки.

— Я выросла, Джимми. Вот и всё. Я всё та же — всё та же Джоджо.

В сумочке зазвонил мобильный.

Джимми, наклонившись вперёд в кресле, закричал — скорее от муки, чем от злости, хотя и без примеси злости не обошлось:

— Ответь!

Руки дрожали, когда она выудила телефон из сумочки. Номер не определился. Она приняла вызов — и узнала голос той женщины, что звонила ей в Санта-Фе больше одного раза.

— Ты утратила свою невинность, — сказала звонившая. — Ты полна моральной сумятицы, странных убеждений, страхов и расчёта. Как ты можешь спасти меня, если ты не можешь спасти саму себя?

Может быть, потому что она снова была в Монтане, только что приехала с ранчо «Шелест ив», — узнавание личности говорившей больше от неё не ускользало. В Нью-Мексико, далеко от земли её детства, она могла отрицать, что это голос её матери, но теперь — не могла.

Голос её матери — но не сама мать.

Мать была мертва.

Вопрос отдавался в её сознании — Как ты можешь спасти меня, если ты не можешь спасти саму себя? — и породил невероятное подозрение.

Голос был материнским, но каким-то образом звонившим был Джимми Два Глаза.

В дни после смерти матери, в часы за полночь, когда Джоанна одна смотрела семейные записи в доме на ранчо «Шелест ив», видео вдруг застыло — на экране остановилось её лицо, — и мать произнесла слова, которых в этой домашней съёмке никогда прежде не было: Скоро ты уедешь, Джоджо — уедешь взрослеть в другом месте. Может быть, через много лет я протяну к тебе руку и попрошу вернуться домой.

Это было не посещение духа. Это тоже, должно быть, сделал Джимми.

Она оборвала вызов и уронила телефон обратно в сумочку, потрясённая ощущением: безумие последних недель — лишь предчувствие большего безумия, которое ещё впереди.

Джоанна нависла над Джимми, смотрела вниз — на его мокрое от слёз лицо, в его бездонные глаза — и потребовала:

— Это был ты, да? Каким-то образом — ты. Моя мама утонула. Её нет почти всю мою жизнь. Она не вернулась. Это был каким-то образом ты. Скажи мне правду.

Хотя лицо у него блестело, глаза больше не наливались слезами, и горе — если это было горе — уступило место тому, что походило на горькую обиду. Его обмякшее, бесформенное тело напряглось, складываясь в тревожную конфигурацию кривых костей и измученных мышц. Он вцепился в подлокотники, выпрямился так, насколько мог, и поднял голову — словно бросая вызов.

Его хриплый голос стал ещё хрипше; слова были как твёрдая древесина, а голос — как пила, отпиливающая их одно от другого.

— Правда? Тебе нужна правда? Ну так ты её получишь. Правда в том, что смерть твоей матери не была несчастным случаем. Её убили. Убили. Убил… твой отец.