Негрунтованная второстепенная петля длиной в четыре мили соединялась на обоих концах с куда более важной асфальтированной окружной дорогой — задворковый путь из ниоткуда в никуда. Навигация Range Rover ничего не знала об этой местности и не предлагала никакого руководства, но Уайатт Райдер ехал по указаниям Джоанны, которая думала, что сумеет найти место, описанное Вэнсом Поттером. Земля подавала лишь редкие признаки человеческого присутствия, и каждый был на заметном расстоянии от следующего: два домика-прицепа на заросшем сорняками участке; выгоревшая церковь с пустыми окнами без стёкол, её обугленный шпиль опасно кренился к обрушению; несколько скромных домов, над одним ярко реял американский флаг.

Дом Альваресов был одноэтажным дощатым прямоугольником с крышей из асфальтовой черепицы, поставленным на приподнятый фундамент из бетонных блоков. Позади возвышался ветряк — футов сорок, не меньше, — наверняка качавший воду из колодца для этого хозяйства; его лопастной ротор вращался достаточно быстро, чтобы стало ясно: клонящийся к вечеру мягкий ветер усилился.

Дом выглядел свежевыкрашенным. Зелёный газон недавно подстригли. Вдоль передней стены, слева и справа от двери, была высажена полоса красных бегоний.

Уайатт припарковался рядом с пикапом Studebaker E7 1955 года с двухцветной окраской — красно-белой. Джоанна прекрасно его помнила. В последний раз она видела этот грузовичок — гордость и радость Эктора Альвареса — двадцать четыре года назад. Он был настолько безупречен, будто утром только что сошёл с площадки автосалона, а потом его прогнали почти семь десятилетий сквозь время — в этот новый, более уродливый век.

Во время короткой поездки от «Шелеста ив» Джоанна была во власти ожидания, которое качалось между предвкушением и тревогой. Когда Уайатт позвонил Эктору и попросил о визите, старик, похоже, обрадовался перспективе увидеть Джоанну спустя почти четверть века. Однако, поскольку Эктор и Анналиса были ей почти что почётным дядей и тётей, она чувствовала вину за то, что не поддерживала связь, особенно потому, что Анналиса умерла, а Джоанна об этом даже не знала. Учитывая, что воспоминания об этих людях, казалось, были подавлены какой-то странной силой, вина была иррациональной. И всё же, тревожась, что ей следует сказать Эктору и как он её примет, Джоанна слегка дрожала, выходя из Range Rover.

Ротор ветряка отстукивал, как огромные часы, и в лопатках этого высокого, вращающегося колеса ветер находил жуткий голос — словно крик потерявшегося и испуганного существа.

Когда они с Уайаттом подошли к дому, входная дверь открылась, и Эктор вышел на маленькое бетонное крыльцо. Он оказался ниже, чем Джоанна его помнила. Волосы у него побелели, но все остались на месте. Хотя лицо избороздили время и непогода, она узнала бы его где угодно: улыбка у него по-прежнему была такой же широкой и тёплой.

Он раскинул руки, и самым естественным было обнять его и поцеловать в щёку.

— Тио Эктор, я так рада тебя видеть.

— Маленькая Джоджо, годы были к тебе благосклонны. Ты так же прекрасна, как твоя мама.

— Мне так жаль слышать про тиа Анналису. Я не знала до сегодняшнего дня.

Он взял её руку в обе свои.

— Теперь она с ангелами. У неё нет забот.

Он посмотрел мимо неё.

— Вы мистер Райдер — детектив Лиама О’Хары и друг Джоджо, тот, что звонил?

— Да, сэр.

Пожимая Уайатту руку, Эктор сказал Джоджо:

— По телефону твой друг сказал, что тебе нужно поговорить с моим Джимми. Но, Джоджо, он всё тот же. Мальчик никогда не… никогда не изменится.

— Да, я знаю. Но я хочу увидеть его, тио Эктор. Мне нужно его увидеть. Ты же знаешь, мы с ним были близки.

Проводя их в дом, Эктор сказал:

— Когда ты была ребёнком, ты была к нему добра и представляла его большим, чем он есть.

Кухня была здесь, у входа, справа: крашеные шкафчики; недорогая техника; деревянный стол; четыре грубоватых обеденных стула с подушками на завязках, их задние перекладины украшали трафаретные цветы пастельных тонов. Слева, как часть того же пространства, была гостиная: два кресла, накрытые разноцветными пледами Pendleton, один стул с подлокотниками, необходимые столики и лампы. Обстановка была минималистичной и безукоризненно чистой.

Большой, побитый временем трастеро с распахнутыми дверцами вмещал компактную музыкальную систему, примерно сотню CD и несколько десятков книг в мягкой обложке. На верхней крышке этого шкафа стояла коллекция бультос различных святых.

Закрывая входную дверь, Эктор сказал:

— Джимми никогда не сможет быть близок ни с кем, Джоджо, не так, как нам обоим хотелось бы. Ты считала его братом, а он тебя сестрой — если вообще много о тебе думал. Иногда я думаю, не чужой ли я ему сам. Он ест сам, моется сам — когда я отвожу его к ванне, — одевается сам, если одежду легко надевать, без пуговиц. Он существует в этом мире, но не живёт в нём. Он живёт глубоко внутри себя, в другом мире, который принадлежит только ему.

— Вам некому помогать? — спросил Уайатт.

Эктор улыбнулся.

— У меня небольшая пенсия и социальные выплаты. Помощь дорогая. Моя помощь, сэр, — память о его матери, и этого достаточно. Когда она была с нами, мы вместе заботились о Джимми, и я обещал ей пережить мальчика, чтобы он никогда не остался один.

Джоанна подумала, что увидела, как в глазах Уайатта вдруг блеснули слёзы, когда он сказал:

— Ему повезло, что вы у него есть.

Улыбка Эктора погасла, и он опустил взгляд в пол.

— Возможно, мы и были его проклятием. В нашей глупой молодости мы с женой проводили вечера за музыкой, выпивали слишком много текилы, запивая её слишком большим количеством пива, даже когда она носила мальчика. Мы не были невеждами. Мы понимали риск для беременной женщины, но думали, что мы неуязвимы. И слишком любили свою дурную привычку. Может, Джимми был бы таким и без этого, но мы никогда не узнаем.

Он поднял взгляд от пола.

— Моя эгоистичная надежда в том, что, заботясь о нём, мы будем… искуплены.

Мужчины на мгновение встретились взглядами в молчании, и Джоанне показалось, что каждый уловил в другом какое-то общее понимание, которое тут же избавило их от ощущения чужих.

Эктор сказал:

— Джимми, может быть, дремлет. Дайте мне минуту с ним.

Он ушёл в короткий коридор, открыл дверь справа и исчез в комнате мальчика.

Совмещённые кухня и гостиная занимали не больше четырёхсот квадратных футов. Стены были выкрашены в бледно-голубой, потолок из досок — в глянцево-белый, чтобы пространство казалось больше. Коридор, вероятно, вёл к двум тесным спальням и ванной. Как бы ни был скромен дом, он всё равно ощущался значительным, как любое другое место. Джоанне казалось, что жизни, прожитые здесь, не так малы, как комнаты; они куда больше, чем кажутся; более того — это жизни важные, если бы всю их правду и смысл можно было понять до конца.

— Ты правда уверена, что Джимми с тобой говорил? — спросил Уайатт.

— Он говорил во сне, и когда я просыпалась, я знала, что слышала этот же голос, когда мы были детьми. Тогда он часто со мной говорил, но никогда — когда рядом был кто-то ещё.

— Твой тайный друг.

— Да. Как бы странно это ни звучало.

— И он управлял всеми животными — оленями и птицами, даже гризли.

— Не знаю. Думаю, да. Наверное, так и было. Мои сны отчасти оказались воспоминаниями. И сегодня… вапити.

— Значит, он как-то послал вапити встретить тебя?

Эктор снова появился в коридоре.

— Идёмте. Джимми проснулся.

Джоанна удивила саму себя тем, что взяла Уайатта за руку и крепко сжала.

— Не пугайся того, как он выглядит. Он никому не причинит вреда. Он никогда. Он не смог бы.

У входа в коридор она отпустила его руку. Вытерла ладони о джинсы.

Эктор улыбнулся, кивнул и указал на открытую дверь.

Джоанна замерла на пороге.

Кровать была аккуратно застелена, подушки взбиты, сверху лежало шенилловое покрывало.

Жалюзи на единственном окне были плотно опущены. Керамическая лампа с плиссированным абажуром — с двумя трёхрежимными лампочками — горела на самой малой яркости, и по периметру комнаты стояли на страже тени.

Она вспомнила, что в некоторые дни — не часто, но время от времени — Джимми особенно болезненно реагировал на свет, от которого у него болела голова. Может быть, сегодня был как раз такой день.

Она вошла в комнату.