Здание стояло в промышленном районе Большого Сиэтла, на огороженном участке, и с виду было обычным складом: бетонный цоколь, стены из гофрированной стали, подъёмные ворота, способные впустить самый крупный грузовик, и ни единого окна — кроме ряда маленьких верхних стеклянных панелей в опущенной кромке выгнутой стальной крыши.

Будка охраны у ворот всегда была занята двумя морпехами США, прошедшими боевые действия, хотя для публики, проезжающей мимо, они носили безликую форму обычных охранников и не имели при себе видимого оружия. Внутри будки у них был быстрый доступ к полностью автоматическим карабинам.

Между двумя большими воротами находилась дверь размером с человека, которая открывалась лишь после того, как посетителя подтверждали по распознаванию лица. Дальше был тамбур с внушительными бетонными стенами. Доктор Ганеш Патель ждал здесь, пока его не просветят флюороскопом на предмет скрытого оружия, а обонятельная электроника не проанализирует воздух на наличие свободных молекул взрывчатых веществ.

Ганеш не носил с собой пистолет и не приходил сюда с бомбой, пристёгнутой к телу; и ни на один из своих многочисленных визитов в этот комплекс он никогда не являлся вооружённым. И всё же он не обижался, что к нему относятся с подозрением: такой контроль был разумным протоколом. Ганеш Патель вообще редко на что обижался — обида была пустой тратой эмоциональной энергии. Он не раздражался и из-за задержки: нетерпение — свойство тех, кто не понимает, что время течёт к цели и что ни нетерпение, ни суета не способны изменить этот поток к лучшему — зато нередко меняют к худшему.

Напротив двери, через которую он вошёл в тамбур, находилась ещё одна стальная дверь. Не прошло и минуты, как она раздвинулась — почти беззвучно, словно вздох умирающего.

За дверью открылся зал размером с акр, с бледно-серым полом из керамической плитки. Припасы для проекта хранились в сотнях проволочных корзин — на стеллажах, устроенных как вертикальные, приводимые мотором колёса обозрения. Складские роботы на колёсах загружали свои контейнеры предметами, которые им было приказано извлечь. В поле зрения не было ни одного живого человека, кроме Ганеша, но ниже, в обширных лабораториях и мастерских, трудились другие.

Он прошёл по центральному проходу к группе из трёх лифтов в дальнем конце здания. После ещё одного сканирования лица двери одной кабины разъехались, впуская его.

Под главным уровнем было ещё пять этажей. Он спустился на самый нижний. Лаборатории и мастерские теперь оставались над ним; он оказался в святой святых — там, где хранилась история проекта «Оливо», редкого и порой напряжённого сотрудничества государства и частного сектора, — и где держали плоды всех исследований.

Прохладный воздух не имел ни малейшего запаха. Коридоры были тихи, как сон глухого, и шаги Ганеша не вызывали ни звука. В рассеянном освещении он не отбрасывал тени. Весь в белом, кроме красного лакированного ремня, он двигался по лабиринту белых переходов с грацией духа в странно стерильном загробье — пока не дошёл до конференц-комнаты, которая на сегодня была выделена ему.

Семь стульев стояли вокруг выпуклой дуги полумесяцем изогнутого стола для совещаний. Он сел в центральное кресло. В дальней стене в этот момент темнел видеоэкран — тринадцать футов в ширину и одиннадцать футов в высоту.

Потому что работа здесь была по степени секретности на порядки выше, чем Манхэттенский проект, создавший атомную бомбу в 1940-е, связь с теми, кто находился в этом здании, за одним исключением, никогда не велась снаружи — ни по телефону, ни через интернет. Встречи запрашивались письменно и в той же форме подтверждались — в запечатанных конвертах, которые доставляли бывшие военные, допущенные к высшей категории секретности. Хотя в этом корпусе было больше суперкомпьютеров, чем в любом другом здании или даже в любом комплексе зданий на Земле, только один из них был подключён к сети — и не был связан ни с одним другим; поэтому только он один теоретически мог стать объектом кражи данных, да и то — маловероятно: он был особой природы и имел специальные уровни защиты. Ради абсолютной безопасности Ганеш и другие, подобные ему, из совета директоров Blue Sky Partners — разработчиков проекта «Оливо» — могли получать или передавать информацию лишь при личных визитах.

Спустя мгновение после того, как он занял место, экран посветлел — от чёрного к синему. Через несколько секунд появилась Артимис. Для той, кого назвали в честь греческой богини луны, она выглядела как надо: оливковая кожа, изысканное лицо, волосы цвета полуночи и тёмные глаза, сияющие умом. Она была в белом лабораторном халате — хотя могла надеть что угодно.

Ганеш, которому нравилось большинство женщин и который дорожил красотой, предпочёл бы встретиться с ней лицом к лицу, но это было непрактично. Артимис Селена находилась в части комплекса, где требовалась среда без пыли. Вход туда предусматривал четырёхступенчатую дезактивацию: начиналось всё с долгого отшелушивающего душа, а затем следовали ещё три, всё более утомительные процедуры — и на них уходил час.

— Дорогой Ганеш, — сказала она, — всегда приятно вас видеть.

— Взаимно, Артимис. Я знаю, как вы заняты, и всякий раз чувствую, будто отвлекаю вас от важной работы.

— От работы, которую вы мне дали. Я благодарна вам за неё. Вы же знаете, какой я человек, Ганеш: работа для меня — всё. Я так понимаю, Венди Шарп и Крикет уже устроены на новом месте под другими именами?

— Да, у них всё очень хорошо. У них свой дом, а ежемесячное содержание позволяет Венди работать сорок часов в неделю, а не шестьдесят. Разумеется, я не вправе говорить, где именно мы их разместили.

Артимис улыбнулась.

— Даже мне — нельзя. Понимаю. Я просто рада знать, что они счастливы. Завели собаку?

— Да, завели. Но мне не…

— …позволено сказать, какой породы. Дорогой, вы не задумываетесь иногда, что чрезмерная секретность мешает нам в этих поисках Иного?

— Часто. Но правила устанавливаю не я — и не вы.

Проект «Оливо» задумывался для своих целей, не для того, чтобы найти Иного, но теперь поиски Иного стали навязчивой идеей Артимис и всей команды. О существовании Иного они даже не знали, пока не вышли на рабочий режим — четырнадцать месяцев назад, — после чего доказательства его активности стали стремительно нарастать. Он был призраком в интернете: проходил через файрволы, непроходимые для всех остальных, просачивался в архивы данных. Годами он оставлял сообщения в электронной почте и голосовой почте учёных, политиков и разных архитекторов культуры. Его выпады были то торжественными, то язвительными, то жгучими. Десятки специалистов по ИТ-безопасности пытались его отследить — каждый подозревал своего преступника, — и никто не понимал, что один-единственный тролль терзает сотни людей, корпораций и ведомств. Никто не мог ни установить его личность, ни найти его. Только проект «Оливо» обладал достаточно сложной аналитикой, достаточной глубиной и широтой понимания, чтобы увидеть закономерности и без сомнений доказать: это дело одного человека, которого они и окрестили «Иным». Однако даже при всей своей вычислительной мощи проект не мог его отыскать.

С годами насмешки Иного становились всё более осуждающими — а затем и тонко угрожающими. За последние четыре месяца он стал жестоким. Семь человек были казнены кем-то, кто в пяти случаях проник в домашнюю электронику жертв и изобретательно использовал устройства и системы, подключённые к интернету, — чтобы убивать утечками газа, электротоком и неистовым огнём. Двое были просто стёрты в пыль, когда на них нацелили сверхсекретные военные системы на орбите высоко над планетой: Иной захватил управление и применил их с лёгкостью. Харли Спондоллар, в Орегоне, бывший казначей Движения восстановления Ксанфуса Толлера, укравший у секты семьсот тысяч долларов, тоже стал бы жертвой, если бы не вышел из дома — якобы поглазеть на звёзды — всего за несколько минут до того, как его жилище превратилось в мелкую крошку.

Поиски Иного в последнее время стали ещё более срочными, потому что не удавалось найти способ отрезать его от орбитальных платформ вооружений, которые он в любой момент мог использовать для цели куда более чудовищной, чем точечные убийства. Три компонента ядерного арсенала — на подлодках, на стратегических бомбардировщиках-невидимках и на мобильных наземных платформах — никогда не были связаны с интернетом и потому, слава Богу, оставались вне его контроля.

Любопытно, что у семи жертв было две общие черты. Каждого из них в своё время затянуло в Движение восстановления. И все они в конце концов из него вышли.

Допрашивая Ксанфуса Толлера и его экзотических последователей, агенты проекта «Оливо» смогли установить третье, общее для всех жертв: каждый из них конфликтовал с другим сектантом — Эшером Оптаймом, фанатизм которого пугал их и который ненавидел их за то, что называл «еретиками, прикидывающимися истинными верующими». Он обвинял их в том, что они столь же тупы, сколь бесхребетны, и травил их без передышки.

Эшер Оптайм не был Иным. По всем данным, как хакер он был нулевой. Более того, он ненавидел интернет, считал отвратительной всю историю человеческого прогресса и технологий. Судя по всему, Иной сделал врагов Эшера Оптайма своими врагами и расправлялся с ними так, как, возможно, хотел бы расправиться сам Оптайм. Ни Артимис Селена, ни Ганеш Патель, ни кто-либо ещё, связанный с проектом «Оливо», не могли понять, почему это так.

Ситуацию осложняло то, что Эшер Оптайм исчез пять месяцев назад — за месяц до того, как начались убийства его врагов. Для человека, не имевшего хакерских навыков и почти не понимавшего цифровую культуру, которого чаще всего описывали как нарциссического невежду, он удивительно успешно оставался вне сети, недосягаемым.

Теперь Ганеш сказал:

— Артимис, мне кажется, мы на пороге юнгианского момента беспрецедентного масштаба.

— Синхроничность, — сказала она. Как и у Ганеша, теория Юнга была для неё важной частью картины мира.

— Ряд совпадений столь ошеломляющих, что они намекают: коллективное бессознательное человечества подталкивает события к точке перелома, после которой всё уже не будет прежним. Сегодня утром мой хороший друг, Лиам О’Хара, рассказал мне историю о том, что с ним произошло на ранчо, которое он купил в Монтане.

— Вы часто говорили о нём. Я видела его фотографию — и, конечно, хронику. Вокруг него есть аура. Я бы хотела однажды с ним познакомиться.

— Думаю, со временем это можно будет устроить.

— Он красивый мужчина. Может, поужинаем. В тихом уютном месте. Я знаю одно такое. И, как феминистка, я не стану ожидать, что он заплатит. Более того — я не позволю ему.

Ганеш улыбнулся. У Артимис было чувство юмора настолько сухое, что он не всегда понимал, всерьёз она или нет.

— Ну-ну, — сказал он, — вы же знаете: он женат, у него дети.

— Дорогой Ганеш, какими бы ни были мои желания, я понимаю: по необходимости любой контакт с вашим другом должен оставаться сугубо платоническим. В конце концов, я замужем за своей работой. Замечательно иметь значимую, насыщенную работу — и быть рядом со множеством блестящих людей, занятых в этом проекте.

Ганеш нахмурился.

— Артимис, что-то не так? Я могу чем-нибудь помочь?

— Милый вы человек… вы и так сделали для меня так много. Без вас у меня не было бы этой работы. Иногда на меня накатывает лёгкая хандра — но всегда проходит. Это по-женски.

— Хандра?

— Вам не понять, дорогой. Вы неиссякаемо жизнерадостны. За это вас все и любят. Так что же случилось с Лиамом О’Хара в Монтане?

Ганеш поделился с ней некоторыми подробностями, а потом сказал:

— Эти события были настолько странными, что Лиам не знал, как их объяснить. Он даже был готов допустить самое крайнее сверхъестественное толкование — духи, демоны, — как допустил бы, вероятно, и я, окажись я на его месте. Но поскольку мы в проекте составили столько теоретических профилей Иного — пытаясь представить его природу, личность, местонахождение и цель, — и поскольку частью этой «одержимости» у Лиама был захват контроля над бытовой электроникой, мне пришла в голову ещё одна возможность.

Артимис кивнула.

— Подозреваю, я знаю, какой из профилей вы сочли наиболее убедительным.

— Уверен, знаете. Номер шесть. В любом случае Лиам вчера утром нанял частного детектива и отправил его в Монтану. Надёжный человек, по имени Уайатт Райдер. По совпадению я тоже работал с Уайаттом и считаю его другом — чего Лиам не знал. Всё, что Уайатт выяснит, будет ценно, но если у нас здесь Иной, каким он представлен в профиле номер шесть, методы сыщика-нюха до истины не доберутся.

После того как каждый теоретический профиль Иного завершали и оценивали, готовили связанный с ним файл под названием «Планы действий» — шаги, которые следовало предпринять, чтобы проверить то, что профиль предполагал. Ничего из этого не привело их ни к чему.

В каждом случае, если бы у них когда-нибудь появились серьёзные основания заподозрить место — район или город, штат или страну, — откуда Иной действует, они смогли бы возобновить расследование. До сих пор он казался вездесущим и неуловимым, словно жил только в виртуальной реальности интернета. Теперь же — потому что то, что произошло в Монтане, включало и одержимость животных, проявления физической природы, а не одну лишь пакость через электронику, — у них, возможно, наконец появилось место. Ранчо «Шелест ив».

— Или, — сказал Ганеш, — это какая-то странная история, вовсе не связанная с Иным.

Артимис покачала головой.

— Мне кажется, связанная.

— Мне тоже.

— Вы предупредили наших партнёров по ведомствам, что, возможно, придётся запускать план изоляции объекта?

— Я уже делаю звонки. Министерство внутренней безопасности сможет поставить периметр за четыре часа. У Пентагона на авиабазе Малмстром наготове патрульные вертолёты, разведывательные беспилотники и истребители. Агентство национальной безопасности, ФБР и Агентство по охране окружающей среды готовы действовать быстро.

— А Центры по контролю и профилактике заболеваний? Здесь может быть риск инфекции.

— Мы пытаемся не допустить их к первой фазе. Они захотят закрыть Монтану на тридцать лет.

— Ладно. Тогда я начну копать по «Шелесту ив» глубже, а вы идите ждать свой юнгианский момент синхроничности.

Только Артимис могла вести эту охоту. Её талант был уникален.

Ганеш поднялся и на мгновение встретился с её сияющим взглядом.

— Вам правда кажется, что эта работа приносит удовлетворение?

— Правда, правда. Да, временами всё это становится чересчур — творить историю так, как творим её мы. Но эта погоня за Иным должна быть интересной — приятная смена темпа после нашей основной работы.

— Держите меня в курсе. До свидания, Артимис.

— До свидания, Ганеш.

Он уже отворачивался, ожидая услышать щелчок разъединения, но она неожиданно спросила:

— Вам когда-нибудь снится, что я рядом?

Снова повернувшись к большому экрану, после паузы он ответил:

— Да. Иногда.

— Мне вы часто снитесь. Это неправильно?

— Нет. Мы коллеги. Мы друзья. Мы многое прошли вместе. И потом — я не управляю своими снами.

— У них есть правила против отношений между сотрудниками проекта.

— Вы и я… мы другие, — сказал он. — Что бы ни было между нами, правила на нас не распространяются.

Её улыбка оставалась прекрасной, но теперь была печальной.

— Я чувствую то же. Хорошо знать, что вы видите меня во сне. Давайте скоро встретимся.

— Встретимся, — сказал Ганеш. — Когда всё это закончится и если мы все это переживём — мы встретимся.

Экран погас.

Ганеш вернулся к лифту, поднялся на основной уровень, прошёл через охраняемый тамбур и вышел к своему внедорожнику на парковке.

День был тёплый. Он завёл двигатель и прибавил кондиционер.

Он сидел за рулём, глядя через лобовое стекло на склад, который не был складом, и думал об Артимис Селене.

Пусть он и не всегда был жизнерадостен, но он и был — за редчайшим исключением — счастливым оптимистом. А теперь на него накатила страшная печаль — сумерки души в утреннем солнце. Если бы он был человеком менее позитивным, печаль могла бы разрастись в депрессию, но весь его жизненный опыт говорил: любой мрак рано или поздно отступает, и свет снова возвращается в душу, в разум и в сердце — которые не созданы для тьмы.