Эшер Оптайм живёт по своему манифесту, не отбрасывая тени, пока в самый полдень идёт за мальчиком следом.

Доктор Филдинг, самодовольный историк, лежит мёртвый на улице — вполне подходящий ему конец.

— История, — говорит Эшер несчастному мальчику, — один из инструментов, с помощью которых человечество обманывает себя, убеждая, будто история их вида имеет значение: будто это долгая и благородная поступь, во время которой они якобы накапливают всё больше знаний, приближаясь к просветлению, истине, трансцендентности. На деле же, хотя они помнят то, чему научились, смысл этого они забывают. За каждым периодом просветления следует новый, более эффективный варварский век. Они проповедуют необходимость истины — и в то же время бегут от неё. Одни верят в бессмертие через технологии, другие — в духовное преображение. Они цепляются за веру по дороге к смерти и пустоте, попутно загаживая мир. Прошлое — ложь, а будущее — всего лишь прошлое, которое ещё не случилось. Твой отец, историк, был князем лжецов. Через несколько дней, в этой церкви мёртвых, в нарастающей вони гниющей плоти, когда ты начнёшь сохнуть от жажды без воды, ты станешь беспокойным и одуревшим, тебя скрутят мучительные спазмы в животе. И ты увидишь все способы, которыми он лгал тебе. Когда ты потеряешь всякую надежду, когда будешь готов проклясть его имя и нассать на ту фотографию твоих родителей, тогда я избавлю тебя от страданий.

Эшер доволен этой речью — настолько блестящей, что, разумеется, мальчику нечего сказать, когда они подходят к двери церкви. Возможно, впервые в своей жалкой жизни он услышал правду, и она пронзает его, как игла, зашивает ему губы, пригвождает язык ко дну рта.

— Ляг лицом вниз, — приказывает Эшер, и после короткого колебания мальчик подчиняется, распластавшись на церковном крыльце.

Эшер достаёт ключ, отпирает засов и распахивает дверь.

Женщина, Офелия, где-то в затворённой полутьме — наверняка дрожит в дальнем углу, боясь, что он пришёл убить её.

— Ползи, как червяк, Колсон Филдинг. Ползи внутрь, словно ты ещё один червяк, как и те, что кормятся мертвецами в комнате под тобой.

Подталкиваемый в движение стволом дробовика, униженный и опозоренный мальчик подтягивается и переползает через порог — в бледный клинок света, света ложной надежды, — который день проталкивает в дверной проём.

Эшера возбуждает это представление: он достигает удовлетворения — самого сильного чувства, на которое теперь способен, после того как отказал себе в остроте семяизвержения. Каждое извивание Колсона и каждое судорожное подёргивание заставляет Эшера дрожать от наслаждения.

Когда мальчик оказывается по ту сторону порога, Эшер закрывает дверь и запирает её. Он стоит так мгновение в послеприпадочном блаженстве, с закрытыми глазами и поднятым лицом, наслаждаясь полуденным теплом и представляя день, когда солнце больше никогда не осветит ни одного человеческого лица и Земля будет восстановлена.