Мотель тянул всего на одну звезду, но номера там были столь же чистыми, сколь и потёртыми. Нашлись три соседних номера, один за другим. Это было из тех мест, где при оплате наличными вперёд у тебя даже не попросят удостоверение личности. Да что там: клерк на ресепшене был настолько не любопытен, что, наверное, взял бы деньги и выдал ключ, даже если бы ты явился с окровавленными руками и кинжалом в зубах.

Мы собрались в среднем номере — там, где должна была ночевать Бриджет. Вывалили на кровать дорожную сумку. Мы втроём уселись считать деньги, а новейший из наших беглецов тем временем умял две банки гурманского собачьего корма, купленного по дороге в супермаркете.

Уинстона, похоже, ничуть не смущало, что ест он из мягкой пластиковой миски — дешёвого аналога Tupperware, тоже купленного там же. Он то и дело поднимал голову от еды с выражением искреннего изумления, словно говорил: Если тут такая вкуснота, какого чёрта они кормили меня дешёвым кормом с глазами?

Когда я насчитал тридцать пять тысяч, а Бриджет — сорок, она сдвинула наши кучки и переложила деньги в другой пластиковый контейнер с крышкой.

— Дед досчитает сам. А мы с тобой поедем искать машину.

— Десять минут одиннадцатого, — сказал я. — Кто продаёт машину в такое время ночи?

— Сейчас узнаем, милый.

— До утра не подождёт?

— Нет. Buick уже засвечен. Надо от него избавиться.

— Развлекайтесь, детишки, — сказал Спарки.

Уинстон запрыгнул на кровать — возможно, чтобы помочь нам с подсчётом.

— Похоже, ты перевоспитала Уинстона, но где-то в глубине он всё равно тот самый боевой пёс, каким был. Ты правда собираешься оставлять своего деда с ним наедине?

— Дед ему ничего не сделает, — сказала она, выводя меня к Buick.

Мотель был забит, и вывеску у него погасили. Над нами раскинулось бесконечное море тьмы, и несчётные звёзды светились, как огни фарватера. Из-за сухого климата в Тусоне редко бывает сплошная облачность — здесь больше солнечных часов, чем почти в любом другом городе страны, — и ночное небо дарит зрелище вечности.

Бриджет вела машину потому, что её психический магнетизм был развит лучше моего, и потому, что она куда увереннее меня была в том, что мы сумеем найти человека, готового продать нам автомобиль в такой час.

— Уверенность, — сказала она, — повышает эффективность и точность магнетизма.

— А что ты была уверена найти тогда, когда вместо этого нашла бомбовую мастерскую?

— Не язви, Куинн.

— Нет, мне правда интересно.

Мы катили по бульвару, свернули на улицу потише, потом нырнули в переулок.

— В прошлом году мы ездили на машине в Остин, — сказала Бриджет. — У деда был старый приятель, с которым он потерял связь. Гарри Писмейкер. Ходили слухи, что Гарри перебрался в окрестности Остина, но в телефонном справочнике мы его не нашли. И вот дед рассказывал мне красочные истории про этого Писмейкера, а мы дали магнетизму вести нас. Он притянул нас к небольшому промышленному зданию с вывеской «ПИСМЕЙКЕР ЮНАЙТЕД». Мы вошли через главный вход. В приёмной никого не было. Имелась кнопка вызова, но она не работала. Дед есть дед — он открыл калитку в стойке и пошёл искать кого-нибудь, а я за ним. Мы нашли большую комнату: вдоль одной стены в стойках стояли, может, сотня штурмовых винтовок и дробовиков. В центре — столы, за которыми трое парней собирали бомбы из брикетов пластичной взрывчатки C-4 и сотовых телефонов в качестве детонаторов. Казалось бы, у террористов должно быть хоть какое-то чувство безопасности, но нет. Впрочем, у людей, которые увлекаются подобным, обычно недостаёт восьми карт до полной колоды.

— Значит, миротворцы делали бомбы.

— Сейчас многие — ровно противоположность тому, кем себя называют, и многие, наверное, даже не замечают этого. Они против расизма — и при этом ведут себя как расисты. Они против фашизма — и при этом ведут себя как фашисты. Мир стал странным.

— С другой стороны, если кого-то взорвать, он потом, как говорится, покоится с миром — выходит, ты вроде как и миротворец. Что случилось в этой бомбовой?

— У нас произошла стычка.

— И, судя по всему, ты не проиграла.

— Мы всегда готовы к неприятностям. Поэтому мы не летаем — мы ездим по дорогам.

— Ты всегда всюду возишь с собой оружие?

— Ну… только с тех пор, как мне было пятнадцать, и мистер Скаттлер в вечер родительского собрания проследил за нами до дома, оглушил деда и попытался изнасиловать меня, прежде чем убить нас обоих.

Мне всё сильнее казалось, что я — сирота, брошенный при рождении, — жил под таким стеклянным колпаком, что должен извиниться за свою чересчур комфортную жизнь.

— Кто такой мистер Скаттлер?

— Мой учитель английского. После этого я училась дома.

— Мудро. И что стало с мистером Скаттлером?

— Я удерживала его на расстоянии аккумуляторным электрическим ножом для разделки, пока дед не вышиб из него дурь молоточком из дебатного клуба.

— Молоточком?

— Ну, деревянным молотком, каким судья стучит в зале суда. Мистер Скаттлер был куратором школьного дебатного клуба. Он принёс молоток как оружие.

— Ты же сказала, что Спарки оглушили.

— Да, тем самым молоточком. Может, звучит странно, но деда чрезвычайно трудно вырубить. И даже если он без сознания, он отказывается оставаться в таком состоянии надолго.

— Я вовсе не считаю это странным, — заверил я.

— Вот и приехали, — объявила она, притормозив у обочины и припарковавшись.

Район либо изначально был смешанной застройки, либо когда-то был жилым, а потом его перевели под коммерцию. В итоге получилась мешанина: старые одноэтажные домики вперемешку с фастфудами, площадками подержанных машин и маленькими торговыми ленточками по шесть-восемь лавок.

Бриджет остановилась перед участком с двумя строениями: необычно большим двухэтажным бунгало с двускатной крышей на широких кронштейнах, со слуховыми окнами на несколько створок и глубокой верандой, подпёртой каменными колоннами; и рядом — громадным квонсет-ангaром с большой подъёмной дверью, над которой вывеска возвещала: «АМЕРИКАНСКИЙ АВТОРЕМОНТ БУТЧА ХАММЕРА». Между зданиями стоял высокий флагшток; снизу его подсвечивал прожектор, и американский флаг шевелился в лёгком бризе — бесшумно, змеиной плавностью.

На асфальте перед ремонтным ангаром стоял Ford Explorer более старой модели. На лобовом стекле висела табличка: «ПРОДАЁТСЯ».

Было 22:33 — прошло двадцать три минуты с тех пор, как мы отправились на поиски.

— У меня хорошее предчувствие, — сказала Бриджет.

— Ну, — вынужден был признать я, — пока что это не похоже на бомбовую мастерскую.

Мы вышли из Buick. Бриджет, держа пластиковый контейнер, набитый наличными, направилась не к ремонтному ангару, а к дому — так решительно и быстро, что было очевидно: её ведёт психический магнетизм. Я тоже начал ощущать его.

На окнах первого этажа были задёрнуты тонкие занавеси. Мягкий свет проходил сквозь ткань и ярче сиял по краям. Фонарь на крыльце показывал: дом окрашен в бледно-голубой цвет с белыми наличниками и, похоже, содержится безупречно. Над дверью витражная фрамуга из красного, золотого и синего стекла призывала божественную защиту словами: «Боже, благослови наш дом».

К этому моменту стало ясно, что у Рэйнкингов терпения к мрачным мыслям — кот наплакал. Поскольку я горячо желал принять и довести до осуществления предложение руки и сердца, которое мне сделал её дед, я воздержался от замечания, что жильцы этого дома вряд ли согласятся участвовать в той сомнительной сделке, которую она задумала. Имея бюджет в семьдесят пять тысяч на покупку машины, стоящей лишь малую долю этой суммы, она явно рассчитывала на серую продажу без оформления бумаг — ни для налоговых органов, ни для департамента регистрации транспортных средств. Люди, которые просят у Бога защиты своему дому, могли бы ожидать, что, даровав её, Большой Парень будет в курсе, если в этих стенах творится преступление; а тогда от него справедливо ждут, что он отзовёт то, что у него выпросили, и обрушит на виновных казни из жаб и саранчи — божественный эквивалент уведомления о выселении. Но, надеясь на супружеское блаженство и жизнь, полную освящённого баловства, я держал рот на замке.

— Разговаривать буду я, — сказала Бриджет, нажимая кнопку звонка.

— Конечно, — согласился я.

Мужчина, открывший дверь, заполнил дверной проём от косяка до косяка и от порога до притолоки. Ростом он был, должно быть, метр девяносто пять, весил — как минимум сто двадцать или сто двадцать пять фунтов: широкая грудь, как у гризли, плечи — как у быка, а шея толще шеи любого существа, которое природа когда-либо сочла нужным произвести на свет. Ему было около пятидесяти; голова выбрита, глаза — свирепо-синие, как вспышка газового взрыва, а усы густые, с проседью. Руки настолько мощные, что заставили бы молодого Арнольда Шварценеггера дрожать от уважения; ладони такие огромные, что он, пожалуй, смог бы задушить меня одним большим и указательным пальцем. На нём были чёрные инженерные ботинки, синие джинсы и чёрная футболка с одним словом белыми печатными буквами: «НЕВЗДУМАЙ».

— Мистер Бутч Хаммер, полагаю? — сказала Бриджет.

Он улыбнулся — зубы белые и ровные, как клавиши пианино, — и произнёс:

— Да, мэм. И с кем имею удовольствие говорить в этот прекрасный майский вечер?

Я ожидал, что она придумает нам новые личности.

— Я Бриджет Рэйнкинг. Это Куинн Киксильвер — сирота, который никогда не знал родителей, наградивших его таким именем. Куинн — мой жених, хотя кольца пока нет. Нас интересует Ford Explorer, который вы хотите продать, но у нас есть необычное предложение.

Он смотрел на неё, улыбаясь и кивая. Потом посмотрел на меня и, кажется, решил, что при необходимости сумеет оторвать мне голову, даже не напрягаясь.

— Проходите, поторгуемся.