Напрягшись всем телом, хвост опущен низко, голова поднята и подана вперёд, уши прижаты, глаза вспыхивают жёлтым в луче фонарика — овчарка явно была не из той же профессии, что Лэсси. Если бы Тимми свалился в колодец, этому парню было бы плевать; а если бы спасатели всё-таки явились доставать мальчишку, им бы стоило надеть кевларовые накладки на задницу.
Когда овчарка зарычала ещё громче, Бриджет сказала ей:
— Кто это у нас сегодня встал не с той стороны собачьей лежанки, а? Нам некогда терпеть твои глупости, мистер Крутой Парень.
Она протянула руку, и пёс щёлкнул зубами — до того близко, что ещё дюйм, и он бы отхватил ей пару пальцев, — но она руки не отдёрнула.
— Понюхай мою руку, пёсик. Давай. Хватит выделываться — понюхай, кто я такая. Если я пахну не дружелюбнее, чем идиоты, которые тебя дрессировали, тогда можешь изображать оборотня и вцепляться мне в горло. Давай, нюхай, нюхай.
Пёс отступил на два шага и наклонил голову.
— Ему здесь не нравится, — сказала Бриджет.
Овчарка работала воздухом множеством мышц в носу. В зависимости от породы, собачье обоняние в десять тысяч — а то и в сто тысяч — раз сильнее человеческого. Носом пёс получает куда больше данных, чем человек получает всеми пятью чувствами, вместе взятыми.
— Его слишком часто оставляют одного, — сказала Бриджет, — и он скучает, иногда даже впадает в тоску.
В приюте у нас был золотистый ретривер по кличке Рафаэль. Мы прятали франкфуртскую сосиску где-нибудь в дальнем углу второго этажа того большого здания, ставили Рафаэля на первом и говорили: «Найди сосиску». Он всегда находил добычу меньше чем за три минуты, а за ним неслась гурьба ребят. Его лучший результат — минута двенадцать секунд.
Бриджет опустилась на одно колено и сделала жест «иди сюда» — в ответ пёс зарычал ещё яростнее.
— Ой, буга-буга-буга тебе в ответ, какой же ты страшный здоровяк.
Я сказал себе, что когда немецкая овчарка разорвёт её в клочья, я буду рядом во время долгой госпитализации и бесчисленных операций, всегда буду у её постели и буду утешать её, что её соберут обратно как новенькую, — и ни разу, ни словом, ни выражением лица, не выдам, насколько она стала похожа на призрака оперы.
— С ним никто не играет, его никто не тискает, — сказала она. — Он одинок. Не уверена, но, кажется, они зовут его Гитлером.
Когда она произнесла это имя, уши пса насторожились, и он перестал рычать.
— Это ужасно неправильно, — сказала она Гитлеру. — Ты не должен жить с таким чудовищным именем. Это очень глупые, злобные люди.
Я напомнил ей:
— И они скоро вернутся. Глупые, злобные и жестокие.
— Да, но у нас здесь есть работа.
— Какая работа?
— Реабилитировать Гитлера. — Она протянула к нему обе руки, делая для него задачу проще: так он мог бы откусить сразу все пальцы, а не только пять. — Я буду звать тебя Уинстоном — в честь великолепного мистера Черчилля, полной противоположности мерзкому старому Адольфу. — Она снова сделала жест подзывания — на этот раз обеими руками. — Тебе нравится твоё новое имя, Уинстон?
Пёс расслабился: лёг на пол, голову держит поднятой, смотрит на неё, но уже с другим выражением. Он издал тихий, жалобно-мяукающий звук — будто в знак покорности.
Бриджет придвинулась ближе, по-прежнему предлагая ему руки.
Уинстон лизнул ей пальцы. Хвост заходил из стороны в сторону, сметая пыль с деревянного пола.
Вспомнив, что рассказывал мне Спарки, я спросил:
— Это у тебя с детства?
Почесав пса под подбородком, потом за ушами, она сказала:
— Сначала я не была так уверена в себе, как потом… как сейчас. Лучше выключи в подвале свет и закрой дверь.
Я сделал, как она сказала, и у нас остался только тонкий луч карманного фонарика. Картина — женщина на коленях и лежащий пёс — казалась не настоящей, а нарисованной: живописная сцена мягкого света и ещё более мягкой тени, фрагмент невидимого, гораздо более крупного аллегорического полотна, где каждый цвет, каждый мазок и каждая фактура несут смысл, недоступный моему пониманию. Сияющая женщина и обожающий её пёс принадлежали одному миру; а в темноте за ними — я принадлежал другому. Бриджет была трансцендентна — как и овчарка, которую она вырвала из злобы и вернула к невинности; и я знал, что кем бы я ни был, я меньше её. В этом признании правды не было ни зависти, ни раздражения, ни печали. Я был счастлив идти рядом с ней по этому загадочному пути — счастливее, чем когда-либо прежде, — потому что чувствовал: пусть я и в её тени, я всё же движусь к тому свету, по которому тосковал всю жизнь.
Когда Бриджет поднялась на ноги, Уинстон поднялся вместе с ней. Говоря о её контакте с животными, она сказала:
— Уверенность пришла вместе с тигром, а потом — с медведем.
Я спросил:
— Каким медведем?
Взрыв громкого мужского смеха подсказал, что к дому подходят как минимум двое подвыпивших.
Бриджет сказала:
— Через заднюю дверь, — и Уинстон повёл нас.
Я, таща дорожную сумку, набитую деньгами, поспешил за ними.
На кухне Бриджет схватила квадратик синей клейкой ленты, который держал вместе осколки стекла. Она выключила фонарик, следуя за псом на крыльцо.
Пьяный хохот становился громче: мужчины входили через переднюю дверь. Я прикрыл за собой заднюю, надеясь, что, зайдя на кухню, они не сразу заметят пустую раму.
В окнах вспыхивал свет, пока мы втроём торопливо огибали дом; впереди, ликуя, мчался Уинстон. Я замыкал — настолько привычная для меня позиция, что я никак не мог бы убедительно заявить, будто среди моих предков был зоркоглазый индейский разведчик.
Прошло меньше минуты после того, как мы выбрались из дома, — и мы уже катили. Спарки — за рулём Buick. Бриджет — впереди. Уинстон — на заднем сиденье со мной. Пёс улыбался и тяжело дышал, высунув язык. Сумка, полная наличных, лежала на полу у меня под ногами.
Я спросил:
— Это Крикуны?
Бриджет переспросила:
— Кто?
— MS-13 и прочие наркобанды вроде них.
— Может быть. Но скорее всего нет, — сказала она.
Спарки сказал:
— Настоящих людей, которым хочется срубить денег, развращая других наркотой, хватает. Червеголовые такими делами не заморачиваются. Похоже, у них какая-то своя, особая повестка.
— Какая повестка? — спросил я.
— Мы ещё до конца не разобрались, — сказала Бриджет.
Спарки спросил:
— А кто у нас новый член команды?
Бриджет сказала:
— Они звали его Гитлером, а я зову его Уинстоном.
Будто подтверждая, что он осознаёт смену имени, Уинстон взвыл — вой поднялся от баса к сопрано.
Я сказал:
— Это боевой пёс.
Уинстон прижался ко мне и лизнул в шею.
Я сказал:
— Он может убивать одним дыханием.
— Эти уроды за ним не ухаживали, — сказала Бриджет. — Мы, как только сможем, свозим его к ветеринару: искупаем, почистим зубы, проверим прививки — чтобы всё было как надо.
Я напомнил:
— Мы вообще-то спасаемся бегством, потому что нам грозит смерть.
— Это не значит, что мы не будем мыться и чистить зубы, Куинн.
— То есть ты его оставляешь?
Она обернулась ко мне и улыбнулась.
— А тебя я ведь оставляю, правда?