После всего, что произошло, я перестала смотреть боевики, особенно если там есть хотя бы один короткий эпизод, связанный с похищением детей. Не могу смотреть криминальные новости. Раньше всё это заканчивалось длительной изматывающей истерикой, теперь ограничивается лишь испорченным на весь день настроением, но настолько, что я просто не в состоянии с кем-либо разговаривать, вообще ни с кем, без исключений. Семён Наумович, умница и добрая душа, обещал, что и это пройдёт. «Надежда юношей питает…»

Но теперь у меня новое состояние души и тела, которое будоражит и пугает меня, восхищает и каждый день удивляет новыми открытиями.

С трудом выпрямившись, я потёрла непривычно долго ноющую поясницу и погладила свой непомерно большой, напрягшийся живот. Мой малыш, моя крошечка, с радостью и довольно чувствительно толкнул меня куда-то под рёбра. Я, стараясь не шуметь, тихо вышла из спальни в коридор.

Завтра мне ложиться в больницу и готовиться к родам.

Забеременеть в сорок пять лет, просто безумие какое-то. Но что случилось, то случилось, и я усмехнулась, вспомнив ошарашенное лицо мужа, узнавшего эту новость. А вечером того же дня он устроил колоссальный фейерверк в парке нашего шато. Хорошо хоть замок не загорелся от той феерии! Но красиво было просто фантастически. Это для меня был первый и последний праздник, связанный с беременностью, а дальше начался тихий кошмар. Какой же Георгий оказался нудный со всеми этими профессорами, составлением индивидуального меню на каждый день, борьбой с каждым моим прибавленным выше нормы граммом. Как мне удалось не сойти с ума за эти месяцы, знаю только я одна. А его совершенно дикая, часто доходящая до абсурда, идея ежедневно создавать мне положительные эмоции, когда было запрещено читать даже сказку про Колобка, потому что она заканчивается не «хэппи эндом»!

Бедный, бедный Семён Наумович! Он, наверно, теперь только от упоминания моего имени будет вздрагивать до конца своей жизни, а услышав голос Георгия, будет впадать в предынфарктное состояние.

Быть «возрастной мамой» (на врачебном сленге означает, что беременная женщина «несколько» старше тридцати лет) – непросто, но как тяжело быть рядом с «возрастным папой».

Хорошо, будем считать, что этот период пережит, а теперь нужно пережить роды.

Только не думать об этом, а то становится страшно, а бояться категорически нельзя: ведь роды – это просто физиологический процесс. Да, но это физиологический процесс в двадцать пять лет, ну в тридцать, а в сорок пять… Количество лет не переходит в их качество, во всяком случае у меня, я старая и больная. Ну, может быть, конечно, не очень старая, но, кажется, я совершенно не готова к той боли, которая меня ожидает…

Я снова прислушалась к себе. Боль в пояснице не только не прошла, а стала ещё сильнее, живот стал напрягаться чаще и ощутимее.

Господи, может, Это уже начинается? Как же это было тогда, более четырёх лет назад? – я совершенно ничего не помню. Надо на всякий случай поехать в родильный дом: может, это у меня предвестники родов и впереди ещё есть две недели, которые мне обещали профессора.

Господи, пожалуйста, пусть будет ещё две недели, ну хотя бы одна! Тогда я точно успею подготовиться и ничего не буду бояться.

Ирке – вот кому повезло: вчера легла в родильный дом, сегодня утром ей сделали кесарево сечение, достали двух хорошеньких девчонок, и все рады: папа, мама и девчонки.

Да, конечно, я врач и понимаю, что операция – не самый лучший метод родоразрешения, но «нездоровый» оптимизм моих коллег: «Ах, у вас всё так прекрасно, и вторые роды пройдут замечательно, вы ничего не почувствуете, ну, может, лёгкий дискомфорт!» Знаю я этот «лёгкий дискомфорт», когда от боли хочется, по меньшей мере, залезть на стену…

Так, хватит ныть! Боль усиливается, и надо идти в малую гостиную, где Георгий с Александром на пару «моют ножки».

Медленно двигаясь по коридору, я старалась дышать, как меня учили: глубокий вдох носом и медленный плавный выдох ртом, предварительно сложив губы трубочкой. Так боль вроде стала меньше, это уже хорошо. Может быть, всё и обойдётся…

По ногам что-то потекло, сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее. На миг замерев, я сделала шаг в сторону и посмотрела на место, где стояла раньше. На ковровой дорожке расползалось большое тёмное пятно.

Так, не обошлось, отошли воды, безрадостно констатировала я, и, значит, ехать в роддом теперь нужно обязательно. Переведя дыхание и смирившись с неизбежным, я постаралась как можно быстрее добраться до гостиной.

Уже на подходе к цели я услышала нестройный, но достаточно громкий мужской дуэт, который настоятельно рекомендовал распрягать хлопцам коней.

«Я вам сейчас распрягу: у меня тут воды отходят, а они песни горланят!» И, с силой толкнув дверь, я просто ввалилась в малую гостиную. То, что предстало перед моими глазами, вызвало у меня такой шок, что, кажется, даже схватки прекратились.

За разгромленным столом, в густом сигаретном дыму, сидели похожие друг на друга, как два близнеца, голые по пояс и абсолютно пьяные, две особи мужского пола. Одна из них подняла голову и уставилась на меня весьма странным взглядом.

– О, мой пузанчик пришёл, – прохрипела особь голосом, отдалённо напоминающим голос моего мужа.

– У твоего пузанчика отошли воды и начались схватки! – что есть силы рявкнула я.

Метаморфоза, происшедшая с Георгием, была разительной. Когда смысл произнесённых мной слов до него дошёл, его лицо прямо на глазах стало принимать осмысленное выражение.

– Ты рожаешь?

– Нет, танцую! – снова рявкнула я, теряя терпение.

– Но врачи сказали, что ещё две недели…

– Слушай, дорогой, если ты собираешься ждать ещё две недели, то пожалуйста, а я рожу сегодня и прямо здесь, в малой гостиной, среди ваших объедков и окурков… – Я вдруг почувствовала жуткую усталость, от которой мои ноги подкосились.

Тут уже и Александр стал проявлять признаки осознанной жизнедеятельности. Первое, что он сделал, это, перепрыгнув через кресло, ринулся к окну и распахнул его настежь. В следующий миг, оказавшись рядом со мной и подхватив за то место, где и раньше-то талия угадывалась с трудом, а сейчас от неё не осталось и намёка, стараясь как можно нежнее, подвёл меня к дивану и усадил.

Георгий с недоумением наблюдал за нами, при этом совершенно идиотски улыбаясь во всю ширь своего лица.

– Гера, прекрати лыбиться! – теперь уже гаркнул Сашка. – Вторые роды идут значительно быстрее, чем первые, это я точно знаю, и она действительно может родить прямо здесь. Лично я роды принимать не умею, а ты?

– Н-н-н-нет, – странно промычал будущий счастливый отец. – А что мне теперь делать?

– Вызывай водителя, чтобы готовил машину, и ещё ребят из ГАИ, чтобы дали нам «зелёную улицу».

– Мужчины, немедленно выйдите из комнаты! – раздался незнакомый женский командный голос. В дверях, подперев кулаками бока, с плохо скрываемой яростью на лице стояла Анна Константиновна. – Я ещё раз прошу мужчин выйти отсюда, ступайте к себе и приведите себя и свои костюмы в должный порядок. Пожалуйста, не забудьте вызвать машину, а я пока побуду с Владиславой Владиславовной.

Мужчины дружно рванули к двери, чуть не сбив экономку с ног и не передавив друг друга в дверном проёме.

– Не волнуйся, деточка, – усаживаясь рядом со мной и расплываясь в счастливой улыбке, произнесла Анна Константиновна, – всё будет хорошо. Мужчины в такой ситуации беспомощны, как дети малые…

– Мне страшно, очень страшно, – прошептала я и почувствовала, как по моему лицу покатились слёзы.

– Нет, деточка, плакать не надо, рождение ребёнка надо встречать с радостью.

– Но мне уже сорок пять. В этом возрасте другие становятся бабушками, а я…

– А вы будете «мамочкой-ягодкой», – рассмеялась экономка. – А то, что в сорок лет становятся бабушками, так если внучка в четырнадцать лет сподобится родить, и прабабушкой можно стать, на это ведь большого ума не надо. Но ведь для материнства надо созреть не только телом, но и головой, а главное – душой. Так что рожать может быть рано, но никогда не поздно!

– Ладушка, поехали, машина уже ждёт, – произнёс Георгий, появившись в дверях, как джинн из волшебной лампы.

Взглянув, на него я просто обалдела – в прямом смысле этого слова. Костюм и рубашка от Армани, чёрные кожаные туфли, сшитые в Англии на заказ, короче – «как денди лондонский одет», тщательно выбрит и причёсан, а главное – совершенно трезв.

– Мы что, едем в Виндзорский дворец, и я там буду рожать?

– А ты бы хотела, чтобы я надел трёхрублёвый трикотажный спортивный костюм времён глубокого застоя?

– Дорогой, ты ещё достань этот раритет, – давясь смехом, произнесла я.

– Ладно, ребята, хорош веселиться, – вмешался сгибающийся под тяжестью сумок с моими вещами Сашка. – Поехали, а то ты здесь точно родишь. И ещё, Влада: ты чего столько вещей набрала? Собираешься оставаться в роддоме до совершеннолетия ребёнка? Сумки просто неподъёмные!

– У Ирки были точно такие же, – парировала я, поднимаясь с дивана. – Просто её сумки несли охранники, и один из них уже взял больничный, потому что надорвался.

– Гера, ты мужественный человек, что женился на Владе, – пыхтел красный от натуги за нашими спинами Сашка. – Сама корчится от боли, а всё шутки шутит.

– Ох, я тогда слишком мало её знал, – дурашливо изображая страдания, ответил Георгий.

– Теперь ты меня знаешь лучше, можем разводиться, – буркнула я, отдышавшись в перерыве между схватками.

– Ну нет, не дождёшься! – быстро сказал он. – И не спрашивай почему. Во-первых, я тебя очень люблю, во-вторых, за тобой очень сложно ухаживать и ты можешь не согласиться снова выйти за меня, а в-третьих, мне нравится жить с постоянно действующим вулканом.

– Льстец, прекрати меня смешить, особенно когда я просто умираю от боли, – с трудом выдавила я из себя.

– Размечталась, она умрёт! – Георгий просто взвился от распирающего его возмущения. – Нет, моя милая, придётся ещё помучиться. Живём до ста лет и ни на один день больше! Я сказал.

– Ох, тоже мне Глеб Жеглов нашёлся, – простонала я.

– Не дрейфь, Шарапов, прорвёмся!

– Ага, как в песне: «Мы шли на Одессу, а вышли к Херсону…» Как бы у нас так не получилось, – ныла я от отчаянной жалости к себе.

– Если мы идём на Одессу-маму, так мы таки и выйдем на неё, как говорит наш Семён Наумович, – рассмеялся Гера.

– Ребята, вы друг друга стоите, – резюмировал Александр, заталкивая мои сумки при помощи двух охранников в огромный багажник «Мерседеса». – Просто Шерочка с Машерочкой, а проще говоря, два сапога пара.

В машине мне стало совсем плохо: боль была такой нетерпимой, что перехватывало дыхание.

– Ладушка, а кого ты больше хочешь, мальчика или девочку? – крепко прижимая меня к себе на заднем сидении машины, мчавшейся с немыслимой скоростью за завывающей сиреной машиной ГАИ, спросил Георгий.

– Ещё одно слово, и я выпихну тебя из машины, – едва смогла я процедить сквозь стиснутые зубы.

– Гера, а ты будешь присутствовать на родах? – своеобразно разрядил накаляющуюся обстановку Александр. – Я на всякий случай видеокамеру взял…

Лучше бы он этого не говорил.

Увидев выражение наших лиц и не дожидаясь звуковой реакции, Сашка быстро скрылся за высокой спинкой своего кресла.

– Если он ещё что-нибудь предложит, я заставлю его съесть эту самую камеру вместе с прилагающимся к ней чехлом, – сказала я, продышав особенно болезненную и длительную схватку. – А ты, мой дорогой, даже не надейся попасть в родильный зал. Ой, опять начинается…

– Дыши, любимая, только дыши, – забормотал Георгий. – Господи, я даже под угрозой смертной казни туда не пойду, мне уже достаточно того, что я вижу здесь, в машине…

– Всё, ребята, приехали, – с невероятным облегчением в голосе произнёс Александр, когда наш «Мерседес», дико завизжав шинами, резко сбросил скорость и остановился.

Боль накатывала волнами, одна за другой, она нарастала и на своём пике доводила меня до безумия, затем шёл небольшой спад, но затем она, не прекращаясь совсем, вновь взлетала к своему пику.

Поддерживаемая с одной стороны акушеркой, другой рукой, поднимаясь по ступенькам родильного дома, держась за перила и уже подходя к входной двери приёмного покоя, я нашла в себе силы обернуться. Двое шикарных мужчин светились от счастья, провожая меня глазами. Увидев, что я обернулась, они радостно помахали мне руками.

– Ну хорошо, Чип и Дэйл, веселитесь, пока… если после родов выживу, убью обоих, – пробормотала я себе под нос, при этом громко охнув от боли.

– Вы что-то сказали? – ласково поинтересовалась стоящая рядом акушерка.

Я отрицательно кивнула головой и темпом «пьяной черепахи» поползла дальше.

В вестибюле приёмного отделения меня, на манер западных клиник, ожидало кресло-каталка, и я восприняла его с радостью, потому что боль уже не отпускала ни на секунду.

Родильный зал меня встретил ярким светом и массой улыбающихся лиц. Они постоянно повторяли: «Всё хорошо, всё хорошо, дышите, только дышите…»

Казалось, время остановилось и эта боль не прекратится никогда…

– Тужьтесь, тужьтесь, мамочка, сильнее… ещё сильнее…

Господи, о чём это они, что значит «тужьтесь»? – билась в мозгу горячечная мысль, и я в отчаянье надула щёки.

– Да, тужьтесь, мамочка… ещё… ещё…

– О-о-о! А-а-а-а-а-а!!!

Боль внезапно прекратилась, и стало так легко, невесомо, радостно…

– У-а! У-а! У-а! – звоночком зазвенел детский голосок.

– Поздравляем вас, у вас родился замечательный мальчик, – произнесло склонившееся надо мной улыбающееся лицо. – Роды состоялись в двадцать три часа пятьдесят пять минут. Посмотрите, какой он чудесный!

Крепкие руки, умело держа моего малыша, подняли его вверх.

Розовый комочек с крепко зажмуренными глазками, широко раскрытым ротиком издавал невероятно зычный ор, активно дёргая ручками и ножками.

Боже, какое счастье, спасибо тебе, спасибо тебе, Господи, за дарованное мне такое великое счастье!